Личный помощник, ледяного ректора - Анастасия Смирнова

​Мира хитро улыбнулась и достала из-под плаща... обычную банку с маслом для швейных машин, в которую она добавила каплю сока мандрагоры.

— Сейчас мы его «успокоим».

​Она метнула банку. Та бесшумно разбилась прямо под ногами рыцаря. Доспех наступил в лужу, его ноги разъехались, и вместо грохота падения мы услышали лишь удивленное «О-о-о?» из пустой глазницы шлема. Масло мандрагоры подействовало мгновенно: доспех замер, заснув на ходу в самой нелепой позе, раскинув руки в стороны.

​Мы проскочили мимо застывшего стража и оказались перед огромным полотном в золоченой раме. С портрета на нас смотрел лорд Альдрих — первый ректор Академии. Его глаза, казалось, следили за каждым нашим движением, а борода была такой густой, что в ней, по легенде, жило семейство боевых белок.

​— Лорд Альдрих, — я сделала глубокий реверанс, надеясь на его благосклонность. — Нам нужно войти. Честное слово, мы не ради грабежа, а ради справедливости и одного очень важного бала.

​Портрет молчал. Но стоило мне поднести руку в мифриловой перчатке к его раме, как кольчужная нить начала нагреваться.

Я коснулась потайной защелки, скрытой в нарисованной пуговице его камзола.

Раздался мелодичный щелк-дилинь, и картина медленно, с достоинством отъехала в сторону, открывая зев узкого, темного коридора.

Оттуда пахнуло таким холодом, что иней мгновенно выступил на наших ресницах.

​— Элис, — Мира схватила меня за руку, её пальцы дрожали. — Слышишь?

​Из глубины кладовой доносился звук. Это не был шорох или скрип. Это был ритмичный, влажный звук, похожий на биение огромного, ледяного сердца: ту-дум... ту-дум...

​— Это «Зеркало Пожирателя», — я сглотнула ком в горле. — Оно обедает.

​Мы вошли внутрь. Крошечная кладовая была заставлена сломанной мебелью и старыми канделябрами, но в самом центре, подвешенное на цепях, висело Оно.

​Зеркало было огромным, в раме из костей черного дракона. Его поверхность не отражала комнату — она была заполнена густым, серым туманом, в котором медленно плавала... я. Моя тень, бледная и изможденная, прижималась ладонями к стеклу с той стороны, беззвучно крича.

​А перед зеркалом, спиной к нам, стояла фигура в белом плаще. Кэтрин фон Штерн. Она что-то шептала, водя пальцем по стеклу, оставляя на нём кроваво-красные руны.

​— Еще немного, моя дорогая, — её голос в тишине подземелья звучал как хруст костей. — Еще один день, и твоя кожа станет моей, твои глаза — моими, а твоё сердце... твоё сердце я подарю Ректору в красивой коробочке. Он даже не заметит подмены.

​Мира за моей спиной не выдержала. Она выхватила флакон с «Растворителем» и, забыв про всю скрытность, выкрикнула:

— А икать ты в коробочку не пробовала, фон Штерн?!

​Кэтрин резко обернулась. Её лицо в свете Зеркала выглядело серым и хищным, а в глазах вместо зрачков кружились те самые зеркальные осколки из фонтана.

​— Вы... — прошипела она, и воздух вокруг неё начал застывать острыми ледяными иглами. — Вы пришли как раз вовремя. Зеркалу нужно больше теней для полноценного завтрака!

Кэтрин взмахнула рукой, и ледяные иглы со свистом полетели в нашу сторону.

​— Вейнар, прикройся! — взвизгнула Мира, выставляя перед собой свой «тактический бантик», который, вопреки всем законам моды, внезапно раскрылся веером из мифриловой сетки.

​Дзынь-дзынь-дзынь! — иглы рассыпались о защиту, как обычные сосульки.

​— Ты думала, мы пришли сюда с пустыми руками? — я сделала шаг вперед, и мифриловые перчатки на моих руках вспыхнули ровным белым пламенем. — Кэтрин, твоя магия пахнет дешевым льдом и отчаянием.

​Дуэль в тесноте и обиде

​В кладовой было катастрофически мало места. При каждом замахе я рисковала снести либо голову Основателю на портрете, либо антикварный комод.

Кэтрин выхватила из складок платья зеркальный жезл и направила его на меня. — Отразись! — выкрикнула она.

Глава 24. Последний отсчет и шелк Знамени.

Ночь пролетела мгновенно, оставив после себя лишь легкий шлейф аромата мандрагоры и воспоминание о прохладных пальцах ректора. Едва рассветное солнце коснулось шпилей Академии, сова-часы на тумбочке исполнила финальное, самое громкое «КЛАЦ-ТР-Р-РАМ!». Костяная пластина перевернулась, явив миру золотую единицу.

​— Один день, — прохрипела Мира, высовывая нос из-под одеяла. — Элис, если я сейчас не получу порцию горячей каши, я сама превращусь в призрака и пойду пугать Кэтрин.

Утро последнего дня в столовой напоминало растревоженный улей. Воздух здесь был пропитан не только запахом свежеиспеченных булочек с корицей, но и чем-то гораздо более острым — слухами.

​Мы с Мирой шли к своему столику мимо рядов адептов, и я кожей чувствовала, как десятки глаз провожают нас.

— ...видели их ночью? — донесся до меня голос пухленькой первокурсницы. — Говорят, Эсмен сам провожал Вейнар до дверей! А Торн... Торн нес Росс на руках, потому что она сразила зеркального монстра!

— Да нет же! — перебивал её парень из боевого факультета. — Они вчетвером брали штурмом секретный архив! Посмотрите на их руки — у них же боевые метки!

Я уткнулась в свою тарелку с овсянкой, стараясь не выдать смущения, а Мира, напротив, гордо выпрямила спину и начала помешивать кашу с таким видом, будто это было как минимум приворотное зелье высшего порядка.

​— Пусть болтают, — шепнула она, подмигивая мне. — Кэтрин сегодня вообще не вышла к завтраку. Говорят, у неё «внезапная аллергия на отражения».

​Обычные занятия до обеда тянулись бесконечно долго. Кабинеты казались тесными, а лекции — скучными.

Магистр Грю занудно объяснял разницу между «прыжком» и «скольжением», но я видела, как он то и дело поправляет свои толстые линзы, глядя на мою пустую тетрадь. Я не записала ни слова — мои мысли были заняты тем, как завтра я буду спускаться по лестнице.

Мы пересаживали поющих лилий. Цветы сегодня были особенно капризными и вместо нежных мелодий выдавали что-то похожее на марш боевых топоров.

По всей Академии разносилось мерное «бум... бум...» — это рабочие гномы устанавливали на улице помосты для фейерверков.

​После обеда, когда солнце начало клониться к западу, мы заперлись в комнате. Настал момент, которого мы ждали долгие недели.

​На кровати лежало оно — Платье из Знамени.

Ткань была живой. Она переливалась от глубокого сумеречного индиго до нежного серебра, словно само ночное небо решило прилечь на кровать. Мифриловые нити, вплетенные нами, создавали эффект текучей воды.

Когда я надела его, корсет мягко обхватил талию, а юбка рассыпалась каскадом тяжелых