АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

Полицейские, подчиняясь, заломили Сычева и рывком поставили на ноги. Тот все еще дергался, но теперь это была не игра, а судорога злобы. Он больше не пел. Он хрипел проклятия.

Лиза, все это время стоявшая в стороне, успокоилась. Плечи ее перестали дрожать, дыхание выровнялось. Она поправила платок, стряхнула с рукава прилипшую травинку и посмотрела на Сычева с холодным, почти брезгливым превосходством.

— Ты проиграл, — сказала она негромко, но так отчетливо, что даже Сычев, бившийся в руках конвоиров, на мгновение затих. — Ты думал, что я буду горевать о тебе, рвать волосы, молить о прощении? Нет, дорогой. Это ты будешь гнить на каторге и вспоминать, как какая-то балаганная девка переиграла тебя. И знаешь, что самое страшное для тебя? — Она шагнула ближе и смерила его взглядом, полным ледяного презрения. — Я забуду тебя раньше, чем ты отмеришь первый год. А ты меня — никогда.

Она отвернулась, не дожидаясь ответа. Мейер, стоявший рядом, смотрел на нее с восхищением, смешанным с болью, но ничего не сказал.

Сычев хотел крикнуть еще что-то, но один из полицейских накинул ему на голову мешок, и крик его превратился в глухое мычание. Его повели по тропе в темноту. И чем дальше он уходил, тем тише становилась его ярость, пока не растворилась в шорохе камышей.

Митяй подошёл ко мне и хлопнул его по плечу.

— Ну, брат, ты и устроил ему бенефис, — усмехнулся он. — Теперь ему долго будут сниться твои канцелярские фразы.

Я не ответил. Дело еще не закончено, пока не поставлена последняя точка в протоколе.

Герман Петрович подошёл к Мейеру и Лизе.

— Вам, сударыня, придется дать показания. Завтра утром в участке. И постарайтесь ничего не утаивать, — сказал он сухо, но уже без прежней враждебности.

Лиза кивнула, не оборачиваясь.

— Я ничего не утаю, — ответила она. — Пора снять маски. Все, какие ещё остались.

До моего дома оставалось два квартала, когда я вдруг остановился и прислушался. Впереди, со стороны ограды Анны Захаровны, доносился самый настоящий шум: крик, возня, звонкий мальчишеский визг пополам с собачьим лаем.

Картина, открывшаяся у ворот, заставила меня сперва замереть, а потом едва не расхохотаться. Могучий Фёдор, сбив шапку на затылок, стоял посреди двора, широко расставив ноги, и одной ручищей крепко держал за шиворот Федьку. Тот отчаянно барахтался в воздухе, молотил ногами и кричал на всю улицу:

— Да пусти! Пусти, говорю! Не вор я! Меня приглашали! Вот ей-богу, приглашали! Полкан твой на меня гавкает, а я ж не тать ночной!

Полкан, здоровенный рыжий кобель, и впрямь вертелся рядом, заливался лаем, но хвост его при этом радостно вилял. Федор, однако, был непреклонен и басил в ответ:

— Я те щас покажу «приглашали»! Знаю я таких приглашённых. Шныряешь у колодца, а сам небось с Хворостининских господ. А ну, говори, кто таков и чего надо!

— Да не с Хворостининских я! — завопил Федька. — Я к Аркадию Ильичу! А ты меня вором лаешь!

Я подошел ближе, и в этот момент Федька, извернувшись, заметил меня и взвыл еще громче:

— Барин, да скажите вы этому лесному хозяину, пусть отпустит! Я ж к вам пришел, а он меня, как гуся, вздернул!

Глава 8

— Федор, отпусти-ка его, — сказал я, усмехнувшись. — Это свой. Я его знаю.

Дворник недоверчиво покосился на мальчишку, потом на меня.

— Ваше благородие, вы уж не обессудьте, — пробасил он. — Он у колодца топтался, в темноте, рожа незнакомая. Я и прихватил. А вдруг бы и впрямь кто от того купца?..

— За бдительность благодарствую, — я кивнул. — Но этого и впрямь ждали. Он не вор, а посыльный. Так что отпускай, не сердись.

Федор разжал руку, и Федька плюхнулся наземь. Тут же вскочил, отряхнулся, поправил пальтишко и с обиженным достоинством глянул на дворника. «Два Федора — большой и малый», — подумал я.

Полкан подбежал к Федьке и принялся лизать ему щеку. Федька невольно фыркнул и отстранил пса рукой:

— Да отстань ты, животина, — пробубнил он. — Часом позже целоваться.

— Ладно, ладно, не ершись, — я положил руку ему на плечо и подтолкнул к крыльцу флигеля. — Пойдем, расскажешь, с чем пришел. И не дуйся на Федора: он службу знает. У нас, сам понимаешь, тут по ночам неспокойно.

— Иду себе, никого не трогаю… — Федька шмыгнул носом, но оттаял. — Ладно, что уж. Только пусть он меня на обратном пути снова не сцапает. Я ведь опять мимо колодца пойду.

— Не сцапает, — я оглянулся на Федора, который уже натягивал шапку обратно, смущенно покряхтывая. — Федор, будь добр, запомни этого молодого человека. Его зовут Федор, как и тебя. Если встретишь, не вяжи, а скажи: «Федька, проходи». Он свой.

Федор почесал бороду, виновато посмотрел на мальчишку.

— Ну, Федька, не обессудь, — проговорил он. — Служба такая. Матушка велела присматривать. А ты парень, видать, не из робких.

— Из робких не проживешь, — гордо ответствовал Федька и пошел за мной к флигелю, с независимым видом засунув руки в карманы. Но у самой двери обернулся и, неожиданно улыбнувшись, добавил. — А Полкан у вас славный. Жаль только, воров по роже не различает.

Федор махнул рукой, и я засмеялся.

Отпер дверь ключом, вошел, нашарил оставленные на тумбочке спички и свечу в подсвечнике. Язычок пламени выхватил из мрака знакомую обстановку. Во флигеле аппетитно пахло пшенной кашей и печеным тестом. Значит, Анна Захаровна опять обо мне позаботилась. Ну, заодно и Федьку накормлю тогда.

Федька помалкивал, дожидаясь, когда я закрою дверь на задвижку. И как только я это сделал, он изменился в лице и выпалил громким шепотом:

— Гришка пропал!

Он шмыгнул носом, стащил с головы картуз и начал мять его в руках, переминаясь с ноги на ногу.

— Простите, барин… — голос его сорвался на шепот. — Дело дрянь. Неладно у нас вышло.

Не говоря ни слова, я указал на лавку у печки. Затем взял с плиты чугунок, я томившийся на малом огне, и, зачерпнув деревянной ложкой, наложил в глиняную миску дымящейся, круто сваренной пшенной каши. Сверху щедро плеснул топленого масла. Рядом поставил тарелку с румяными, еще теплыми пирожками с капустой.

— Сначала ешь. Согрейся. Потом расскажешь, — велел он, пододвигая Федьке угощение. — Голодный ты, небось, как волк.

Федька жадно, но с опаской покосился на еду. Сначала деликатно взял пирожок, но, откусив, уже не сдерживался. Глотал кашу, почти не жуя, запихивая в рот огромные куски, и лишь изредка отрывался, чтобы перевести дух. Я терпеливо ждал.

— Значит, так, — начал Федька, когда ложка заскребла по дну. Голос его стал