АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Хорошо, господа, — вмешался наконец Пильман, видя, что разговор зашел слишком далеко. — Аркадий Ильич, забирайте документы. И ступайте с богом. А вы, господа, не задерживайте молодого человека.

Он протянул мне папку с уже готовыми копиями. Я принял ее, поклонился и направился к выходу. Уже в дверях услышал, как поручик вполголоса говорит купцу:

— А все-таки любопытно, что у них там за дела такие. Не иначе, старый бес Горяинов втянул нашего юриста в какую-то авантюру.

Я вышел на улицу и открыл папку. Сплетни, конечно, плохой источник информации, но у меня в папке есть кое-что вполне вещественное. Это самое письмо.

'Любезный друг мой Сергей Аполлонович!

Ежели ничто не помешает, прошу Вас навестить меня в четверг поутру, дабы мы могли без помех обсудить дальнейшие шаги. Дело с каждым днём проясняется, и, кажется, сам Промысел ведет нас к разгадке.

Теперь о делах житейских. Моя старшая дочь, Анна Львовна, вновь заговорила о замужестве, и на сей раз предметом ее сердца стал молодой инженер из Казани, служащий по ведомству путей сообщения. Я, признаться, в смятении: чувства ее, кажется, искренни, но жених сей — сын человека, замешанного в давней и запутанной тяжбе о землях под Сызранью. Вы, я знаю, помните ту историю. Посему прошу Вас, как юриста и друга, негласно подготовить запрос касательно той старой тяжбы, дабы я мог составить суждение, не навредив ни дочери, ни ее счастью, ни собственной репутации.

И еще одна просьба. Не откажите привезти с собою Устав общества железных дорог. Я, кажется, нашел способ, как обойти этого выскочку Морозова.

Остаюсь преданным Вам

Лев Горяинов'.

Последние строчки я перечитал несколько раз. Хм. Горяинов тоже заинтересованное лицо в этом деле? Теперь я еще больше укрепился в мысли, что вся эта мистическая мишура — не более, чем камуфляж, предназначенный для таких вот сплетников.

Старая мельница была давно заброшена. Она стояла на отшибе, в низине, у самой воды. Каменный остов с провалившейся крышей, черными глазницами окон и огромным, навсегда замершим колесом. Вокруг голые тальники, размокшая земля и тропа, ведущая от города через овраги.

Герман Петрович расхаживал у основания мельничной стены, заложив руки за спину. На нем было длинное пальто с поднятым воротником, из-под которого поблескивала портупея. Он говорил негромко, но каждое слово звучало как приказ.

— Ты, Митяй, станешь вон там, за разбитым амбаром. Видишь тропу? Сычев подойдет с той стороны. Если он не один, свистни два раза. Ежели один не высовывайся, пока я не дам знака. Второй на чердак, следи за мостом через протоку. Оттуда тоже могут подойти. Третий в кусты у воды. Всем сидеть тихо, не курить, не кашлять. Поняли?

Люди в темной одежде молча кивнули и растворились в сумерках. Остались лишь я, сам следователь и Митяй.

— Герман Петрович, — тихо, но твердо начал я, — я настаиваю, чтобы Сычева брали сразу, как только Лиза передаст деньги. Никаких «пусть проявит себя», никаких ожиданий. Он опасен. Он непредсказуем. И если он что-то заподозрит, девушка погибнет раньше, чем вы успеете крикнуть.

Я преувеличивал, конечно. Насколько я успел узнать Сычева, к убийствам он был явно не склонен. Но никогда нельзя ручаться на все сто процентов, как он себя поведет, когда запахнет жареным.

Следователь резко остановился и впился в меня взглядом.

— Вы, сударь, в каком звании? — процедил он. — Письмоводитель присяжного поверенного? Ну так и занимайтесь своими бумажками. А здесь, на месте задержания, командую я. И я решаю, когда брать. Мне нужно, чтобы он не только взял деньги, но и сказал что-нибудь, что можно будет предъявить на суде. Иначе выйдет, что мы схватили невинного человека, а деньги — случайная передача. Я не для того тащил людей в эту мокрую дыру, чтобы потом меня же обвинили в самоуправстве.

— Герман Петрович, послушайте! — я понизил голос. — Сычев не «невинный человек». Если вы будете ждать, пока он начнет ее душить или стрелять, будет поздно. Возьмите его, как только деньги перейдут из ее рук в его. И все. Это не трусость, а здравый смысл.

Митяй, стоявший рядом, переминался с ноги на ногу и наконец не выдержал:

— Герман Петрович, Аркадий дело говорит, — сказал он. — Если он почувствует, что представление провалилось, он может взорваться. Лучше перестраховаться.

Следователь хмыкнул, смерил нас обоих тяжелым взглядом, затем вытащил часы на цепочке, щелкнул крышкой.

— Время без четверти десять. Лиза должна была появиться к девяти. Где она? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Вопрос повис в холодном воздухе. Мы невольно посмотрели в сторону тропы, но та была пуста.

— Если она не придет… — медленно произнес Герман Петрович.

— Придет, — неожиданно уверенно ответил Митяй. — Я ей верю. Она, может, и шальная, но не дура.

Следователь ничего не ответил. Он поднял воротник выше, поежился и отошел к стене мельницы, где было чуть суше. Я остался стоять, вглядываясь в темноту.

Вдруг с чердака мельницы донесся едва слышный шорох, затем короткий свист, один раз, резко. Все замерли.

— Он идет, — прошептал Митяй.

Герман Петрович мгновенно преобразился. Подобрался, как зверь перед прыжком, и махнул рукой своим людям, давая сигнал занять позиции.

— Всем тихо. Без моей команды ни шагу. Ждем девку. И молитесь, чтобы она не опоздала.

Глава 7

Туман поднимался от реки, стелился по земле, скрывая фигуры полицейских, затаившихся в кустах, на чердаке и за разбитым амбаром. Луна то выглядывала из-за туч, то пряталась снова, и тогда мир погружался в такую тьму, что даже очертания каменного остова мельницы казались призрачными.

На тропе показался Сычев. Он шел неторопливо, засунув руки в карманы пальто. Человек, уверенный в себе, не оглядывается по сторонам. Сычев не оглядывался.

Остановившись у входа на мельницу, он прислонился спиной к сырой каменной кладке, достал папиросу и закурил. Огонек на мгновение осветил его лицо — бледное, с резкими чертами, с мечтательной улыбкой. Затем он начал напевать.

— «Очи чёрные, очи страстные…» — донеслось до нашей с Митяем засады.

Прошло пять минут, десять. Лиза не появлялась. Мне было почти слышно, как Герман Петрович сердито заворочался за углом мельницы.

Я вглядывался в тропу. В такие моменты, когда все зависит не от меня, а от другого человека, поневоле начинаешь нервничать. Я слишком хорошо помнил ее срыв. А что, если она не справится с ролью? Передумает? Или Мейер передумает и решит ее запереть, чтобы не подвергать опасности?

Сам Сычев, казалось, не замечал времени. Он докурил папиросу, бросил