АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Как посмотреть, — усмехнулся я. — Разузнать надо, что в народе говорят про одну артель. Только к ним самим не лезть, в дом не забираться. Разузнать, сколько их, на кого работают, что народ об этом болтает. И в каких делах замечены. Справитесь?

— Обижаете, барин! — проговорил Федька. — А что за артель-то?

— Артель Панкратова, — сказал я. — Про них еще говорят, что они старый дом Шапошникова заняли.

— А… — энтузиазм Федьки чуть поугас. — В этом доме, сказывают, привидения водятся… Там у купца того приказчик повесился, потому что в жену его был влюблен, а с тех пор, говорят…

— В дом лезть и не потребуется, — прервал его я. — И вообще не приближайтесь к этим артельщикам и с разговорами к ним не лезть. Держитесь подальше. И всей гурьбой не ходите, внимание только привлечете. Разделитесь, пусть Сенька на Базарной проспрошает, Гришка за кем-нибудь из них проследит тайно, вызнает, куда ходит, о чем разговаривает. А Витька попробует найти того, на кого они работают. Или тех. Понятно?

— А я? — обиженно надул губы Федька.

— А тебе нужно дом свой спасать, бумажные дела много времени требуют, — сказал я. — Отдашь распоряжения парням, вот и все твое задание.

— Так нечестно, — вздохнул Федька. — Мне, значит, в присутствиях просиживать, а они опять будут…

— Тогда присоединись к Гришке, если время будет, — сказал я. — Выберете каждый по одному артельщику и проследите, чем занимаются. Ясно?

— Ясно! — Федька снова радостно оскалился.

— Вечерком зайдете ко мне на Малую Соборную, доложитесь, — добавил я.

Вернулся я в контору как раз вовремя. На лестнице раздались шаги, и вместе со мной в помещение снова появился наш новенький.

Осип Григорьевич огляделся, как человек, который пришёл не на службу, а в гостиницу. Снял перчатки, бросил их на подоконник, провел пальцем по краю конторки, поморщился от пыли, затем не торопясь уселся за стол Александра Сергеевича. Стол этот еще хранил следы прежнего хозяина: стопка синих обложек, оловянная чернильница, пресс-папье с фигурками трех зайцев. Осип брезгливо отодвинул чернильницу и принялся перебирать бумаги.

Я присел на свое место и краем глаза наблюдал за ним. В глаза ему бросилось странное несоответствие: одет Осип был по последней моде, но сидел этот сюртук на нем как-то неловко. Воротничок крахмальный давил шею, и Осип то и дело вытягивал подбородок, поправляя его пальцем. Запонки поблескивали новые, но манжеты были застёгнуты криво, будто человек никогда прежде не имел дела с такими застежками. Пахло от него одеколоном, но под ним угадывался крепкий запах бани и простого мыла, точно его только вчера отмыли, отскребли и переодели в чужое платье.

— Вы, сударь, напрасно располагаетесь так вольно, — проговорил Павел Ефимович, не поднимая головы от бумаг. — У нас заведено, что каждый стол ведет свои бумаги. Александр Сергеевич, хоть и в больнице, а дела его не брошены. Не ровен час, выйдет и спросит.

Осип Григорьевич поднял глаза и посмотрел на Павла Ефимовича с выражением снисходительного любопытства.

— Вы, стало быть, господин… как вас? Павел Ефимович? — уточнил он, растягивая слова. — Вот вы и последите за порядком, коли вам это поручено. А мне Сергей Аполлонович велел осваиваться. Я осваиваюсь.

— Осваиваться — не значит чужие бумаги ворошить, — отрезал Павел Ефимович и наконец поднял голову. Кончик носа у него покраснел. — Здесь не трактир и не биржа, чтобы с наскока. У нас, знаете ли, судебные сроки, уставы, кассации. Нужно юридическое образование иметь, а не только цепочку на жилете.

Осип усмехнулся, откинулся на спинку стула, и стул под ним жалобно скрипнул.

— А вы, я погляжу, большой законник. Только, скажу вам по секрету, в нашем уезде закон — как прорубь на Волге: сверху тонко, снизу глубоко, и не во всякой шубе перейдешь. А цепочка, — он небрежно подбросил на ладони брелок, — при хорошем деле цепочка не помешает. Иногда за нее удобнее дёргать, чем за дверную ручку.

Павел Ефимович побагровел.

— Я попросил бы вас выражаться яснее! — вскинулся он. — Если вы на что-то намекаете, так извольте прямо!

— Куда уж яснее, Павел Ефимович. Я говорю: не всякое дело решается образованием. Иное — характером. А вы, я слышал, без Сергея Аполлоновича ни одного прошения не решаетесь подписать. Все к нему бегаете. Так что не вам меня экзаменовать.

Теперь Павел замер, открыв рот.

— Вы… вы ещё недели у нас не прослужили, а уже сплетни собираете! — выкрикнул он, вскакивая. — Да я вас, милостивый государь, за такое…

— За такое, милостивый государь, подают прошение о клевете, — невозмутимо перебил Осип, разглядывая ногти. — Но не советую. У вас, кажется, и без того дел невпроворот. Вон реестр на пол упал.

Павел Ефимович опустил глаза. Действительно, с его стола сползла тощая папка, и бумаги разлетелись по полу. Он с проклятием бросился подбирать их, стукаясь затылком о край стола, запутался в собственном сюртуке и, поднимаясь, опрокинул стул.

Осип тихо рассмеялся.

— Не надорвитесь, Павел Ефимович, — сказал он. — Вам полезно иногда и наклониться. Кровь к голове прильет, глядишь, и мысль какая родится.

Он поправил воротничок, и я заметил на его шее красную полосу, след от крахмального воротничка. А под манжетой, на запястье, мелькнула синеватая татуировка, не то якорь, не то буква. Но Осип тут же одернул рукав, будто спохватился.

Павел Ефимович, собравший наконец бумаги, стоял багровый, с трясущейся губой. Он не нашёл что ответить, резко развернулся и, чуть не сбив меня с ног, ушел в дальний угол. Там он долго и шумно перекладывал бумаги, не глядя на нового помощника.

Тогда я снова повернулся к Осипу. Пожалуй, пора кое-что прояснить.

— Осмелюсь спросить, Осип Григорьевич, — сказал я с вежливой ученической интонацией. — Вы изволили прежде служить по судебному ведомству?

Осип помедлил, раскрыл одну и папок, потом глянул на Аркадия поверх бумаг.

— Случалось, — ответил он неопределенно. — По разным делам ходил.

— По разным — это по гражданским или по уголовным? — я склонил голову набок.

— И по тем, и по другим, — Осип перелистнул страницу. — А тебе, малец, зачем?

— Любопытно, — я пожал плечами. — У нас ведь контора присяжного поверенного, без знания законов никак. Вот я и подумал: вы, верно, хорошо разбираетесь в уставах. Александр Сергеевич, к примеру, всегда наизусть знал, чем апелляция от кассации отличается. А вы?

Осип прищурился. Взгляд его сделался холодным, как апрельская вода под волжским льдом.

— А я, брат, и без твоих апелляций дела решал, какие вам, письмоводителям, и не снились, — проговорил он медленно. — У нас не в бумажках суть, а в людях. Понял?

— Понял, — кивнул я и, помолчав, добавил негромко: