АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

меня порешите, — захныкал Гришка, и голос его так правдиво задрожал. — А потом смекнул, что дядечка вы добрый, может, и не тронете, а я вам наводку дам. Только… — он замялся, потупившись.

— Что «только»? — главный навис над ним.

— Только дома этого не скажу! — вдруг выкрикнул Гришка, и Аркадий увидел, как он нарочно топнул ногой, привлекая внимание. — Вы сами туда полезете, а меня с носом оставите. А я первый его приметил! Мне доля нужна. Иначе — хоть режьте, не скажу!

По комнате прокатился одобрительный, хоть и недоверчивый гогот. Кто-то хлопнул по столу ладонью.

— Гляди, какой шустрый! Малец, а туда же — «доля»!

— А может, он врет всё? — прищурился Фома, глядя на Панкрата. — Сочиняет, чтобы мы его не трогали.

— Проверим, — главный помолчал, сверля Гришку тяжёлым взглядом. — Но пока… — он кивнул Штырю. — Отведи его обратно в чулан. Пусть посидит, одумается. Завтра с утра мы с ним потолкуем посерьезнее.

— Ну уж нет! — завопил Гришка, упираясь. — Или договариваемся сейчас, или не скажу вовсе!

Но Штырь уже поволок его к двери. Артельщики снова загалдели, засмеялись, кто-то швырнул в мальчишку огрызком. Дверь захлопнулась, и в комнате снова поднялся пьяный гул.

Я крался вдоль глухой стены, прижимаясь к сырой кладке. Миновал тёмный провал заколоченного окна, перешагнул через груду битых кирпичей и замер. Впереди, у невысокой пристройки, вплотную прижатой к дому, мелькнул свет. Кто-то шел с фонарем.

Я юркнул за угол поленницы, вжался в тень. Ветер донес до меня обрывки голосов — один глухой и недовольный, другой тихий и насмешливый.

— … Да не ной, сказал. Пришлю замену. Стой и смотри, — это был Штырь.

— Ага, так я тебе и поверил, — бурчал второй, видимо, караульный. — Вы там в тепле гулеваните, водку жрете, а я тут мерзни, как пес бездомный. У меня портянки третий час сырые. И зачем его вообще стеречь? Он в чулане, засов с пуд весом. Не сбежит.

— Панкратов велел. Не твоего ума дело. Стой, пока не скажут.

— Панкратов, Панкратов… А что Панкратов? Скажет, в овраг сбросить, так мне и идти? Нет уж. Ты вот что, иди, пришли кого из молодых. А я хоть руки погрею. Или сам встань на часок, коли такой радетельный.

Штырь что-то неразборчиво процедил сквозь зубы. Караульный продолжал бухтеть, и по голосам я понял, что они оба находятся у двери чулана. Фонарь стоял на земле, и его неверный, колеблющийся свет выхватывал из темноты кусок глинобитной стены с ржавыми петлями и тяжелым засовом. В этот момент дверь с глухим стуком захлопнулась, и караульный с натугой задвинул засов.

— Вот и сиди там, щенок, — буркнул он. — До утра.

— Пойдем, — сказал Штырь. — Раз ты такой мерзляк, сам пойду к Панкратову, скажу, чтоб прислал Ваньку Косого. А ты пока постой у входа, только не шастай.

— Да уж, постою, коли недолго, — нехотя согласился караульный.

Штырь поднял фонарь, и свет упал на его лицо и оголенную до локтя руку. На запястье синела татуировка в виде насаженной на гарпун рыбины. А лицо… Да уж, не случайно его голос показался мне знакомым. «Повезло тебе сегодня, писарчук…» — вспомнил я. Это здесь его называли Штырем. А в конторе он представился Осипом Григорьевичем.

Шаги их стали удаляться в сторону дома. Фонарь качнулся, поплыл жёлтым пятном вдоль стены и исчез за углом. Хлопнула дверь. Наступила тишина, в которой слышались лишь приглушенные звуки пьяной песни.

Я перевёл дух и прислушался. Караульного вроде не осталось, тот ушел вместе со Штырем. Вокруг никого. Время работало против меня. С минуты на минуту из дома мог выйти этот самый Ванька Косой с фонарем или без, и тогда путь к чулану будет отрезан. Медлить нельзя.

Я сорвался с места, в три быстрых шага одолел расстояние до чулана и взялся за засов. Ржавое железо было холодным, шершавым от сырости и не поддавалось. Я навалился всем весом. Засов с протяжным скрежетом отъехал в сторону. Этот скрежет показался мне оглушительным. Я замер на секунду, но из дома никто не вышел.

Дверь приоткрылась с негромким скрипом. Внутри было черно, хоть глаз выколи, и пахло прелью, мышами и сырой известью.

— Гришка! — шепотом позвал я, просунув голову в темноту. — Это я, Аркадий. Живой?

Послышалось всхлипывание, шорох соломы.

— Барин… — выдохнул мальчишка.

— Тихо. Выходи, только без звука.

Гришка выскользнул из чулана. Я тут же схватил его за плечо, сжал. Не то чтобы успокоить, а чтобы тот не вздумал запаниковать.

— Слушай меня, — прошептал я. — Сейчас мы идем к дыре в заборе с левой стороны, там, где акация. Потом ползком до оврага. Не вставай, не беги, даже если покажется, что нас заметили. Понял?

Гришка судорожно кивнул.

И тут я услышал шаги. Со стороны дома, по тропинке к чулану, кто-то шел, покашливая и ворча под нос. Новый караульный.

Я рванул Гришку за руку, и мы прижались к стене чулана, в глубокую тень между бочкой и кучей слежавшейся соломы. Едва успели, как из-за угла показался Ванька Косой — щуплый, сутулый, в нахлобученном на глаза треухе и с фонарем в руке. Фонарь качался, отбрасывая длинные пляшущие тени.

Ванька подошел к двери чулана, поставил фонарь на землю, посмотрел на отодвинутый засов и выругался.

— Вот же дьявол! Кто ж так закрывает?

Он с натугой задвинул засов обратно, не заглядывая внутрь, и уселся на перевернутую кадку у стены, достав из-за пазухи трубку. Закурил.

Мы с Гришкой, не дыша, сидели в двух шагах. Ванька попыхивал трубкой, сплевывал в сторону, бормотал про дураков и холод. Ветер налетал порывами, шевелил солому, и это, пожалуй, только и спасало: шорох этот был похож на обычный ночной шум. Но стоило Ваньке повернуть голову — и он увидел бы нас.

Я выждал, когда караульный наклонился, чтобы выбить трубку о край кадки, и подал знак Гришке. Мы двинулись. Медленно, на животе, цепляясь за землю. Я чувствовал, как колотится сердце, как каждый сучок под ладонью готов треснуть. Гришка полз сзади, стараясь не сопеть.

Наконец, мы добрались до кучи мусора, за которой начинался проем в заборе. Я подтолкнул Гришку в дыру между досками, пролез сам, ободрав руку о гвоздь, и мы очутились по ту сторону.

Только здесь я позволил себе подняться на корточки и оглянуться. Ванька так и сидел у чулана, не подозревая, что пленник его уже далеко.

— Теперь бегом, но тихо, — скомандовал я, поднимая Гришку.

Мы пригнувшись пробежали вдоль оврага, перебрались через поваленную ограду и вскоре добрались до того самого куста