АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Ишь ты, — пробормотал Осип, и на лице его отразилась искренняя досада. — Буква-то, что муха по бумаге ползает.

Он отложил перо, откинулся на стуле и вдруг громко, с театральным вздохом, сказал:

— Павел Ефимович, а вы, я слышал, почерк имеете — залюбуешься. Может, не соблаговолите показать, как пишут казенные бумаги? А то у меня, грешным делом, руки под топор больше приспособлены, чем под перо.

Павел Ефимович, который уже навострил уши, торжествующе усмехнулся:

— Вот как? Так, может, вам вовсе не место в конторе присяжного поверенного, если вы и перо-то в руках держать не умеете? Может, вам на Волгу, баржи грузить? — Он ухмыльнулся, довольный собой. — А то, не ровен час, Сергей Аполлонович увидит вашу каллиграфию и в шею вас погонит. Скажет: и этот не помощник, а одно недоразумение.

Осип не обиделся. Он посмотрел на Павла долгим, немигающим взглядом.

— А ведь верно подметили, Павел Ефимович, — сказал он тихо. — Не мастер я по письменной части. Зато умею видеть людей насквозь. Вот вы, например, с виду — юрист, а внутри — тряпка. И не вы ли вчера бегали к барину за каждым чихом, пока он вам не сказал: «Павел Ефимович, это же азбука, почитайте-ка устав»?

Павел побагровел до корней волос.

— Неправда! — выкрикнул он. — Я… я просто уточнял! И вообще, не ваше дело, кто там что говорил. Извольте выполнять порученную работу!

— А я ее и выполняю, — невозмутимо ответил Осип, снова беря перо. — Только, сдается мне, Сергей Аполлонович переписывал бы эту опись сам, если бы хотел, чтобы она вышла с первого раза. А он, гляди-ка, поручил ее мне. Может, проверяет. А может, просто хочет, чтобы она была написана красиво, без ошибок. Вот я и думаю: кому бы ее поручить, чтобы и барин остался доволен, и у меня руки не отсохли.

Он замолчал, глядя на Павла с невинным выражением.

Павел замер. Потом до него дошло. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Вы… вы предлагаете, чтобы я переписал за вас⁈ — воскликнул он. — Да вы с ума сошли! Это ваша работа! Порученная вам Сергей Аполлоновичем!

— Ах, Павел Ефимович, — Осип поднялся и неторопливо подошёл к столу Павла, — неужели вы не понимаете? Если вы сейчас поможете товарищу по службе, это будет с вашей стороны так благородно, что Сергей Аполлонович, узнав, непременно оценит. А если не поможете, — он понизил голос до шепота, наклонившись к самому уху Павла, — я ведь могу и пожаловаться барину, что вы, господин с университетским значком, подглядываете за мной и мешаете работать. И еще шепну, что вы вчера за спиной у него называли его «старым скрягой». Хотя вы, конечно, не называли. Но кто ж проверит?

Павел побледнел.

— Это… это клевета! — прошептал он. — Я ничего не говорил!

— Каждый верит тому, что выгоднее, — Осип усмехнулся. — Ну так что? Перепишете шесть листов? Или мне пойти к Сергею Аполлоновичу?

Павел несколько секунд смотрел на него, и в глазах его боролись ярость и страх. Наконец он опустил голову, резко выдохнул и злобно сказал:

— Дайте сюда вашу папку.

Осип торжествующе улыбнулся и вернулся к своему столу. Он не спеша собрал листы, положил их на стол Павла и даже подвинул чернильницу.

— Вот и славно, — проговорил он. — Пишите, Павел Ефимович. И не забудьте, начисто — значит без клякс. Аркадий, подлей-ка нам чайку, что ли. А то утро-то прохладное.

Я поставил стакан с чаем перед Осипом. Тот развалился на стуле, на лице — довольная улыбка, весь расслабленный и уверенный в себе. Мелодию веселенькую насвистывает.

Зачем он здесь? Для чего уголовник с «мокрым» прошлым прикидывается помощником присяжного поверенного? Он упомянул Дарью Павловну. Но это может означать совсем даже не то, что он пришел по ее поручению. А, например, то, что он знает про Сергея Аполлоновича и Дарью. И воспользовался этим компроматом, чтобы оказаться здесь на внешне законных основаниях. При этом Штырь-Осип, судя по тому, что я вчера видел, занимает явно не последнее место в этой шайке — артели Панкратова. По доброй воле он ничего не расскажет, но вот если его вывести из равновесия, то может и проболтается… Вчера у меня это получилось. Пожалуй, можно и еще раз попробовать.

Я вернулся на свое место и чуть скучающим тоном заговорил:

— А ведь удивительная вещь, господа. У нас в городе, говорят, участились кражи со взломом. В «Губернских ведомостях» вчера писали, будто поймали шайку, что промышляла на Волге. И что теперь их будут судить особым порядком, по всей строгости.

Павел Ефимович поднял голову, не понимая, к чему это.

— Ну и что? — пробормотал он. — Воров ловят, это хорошо.

— Да я не о том, — я пожал плечами. — А о том, как оно бывает: иного поймают, а он на первом же допросе начинает товарищей выдавать, чтобы себе срок скостить. А другой, наоборот, молчит, как рыба, даже под страхом каторги. Но каторга-то, она, знаете, не всех одинаково ждёт. Вот вы, Осип Григорьевич, не задумывались, каково это проснуться утром и знать, что по твою душу уже идут? Не по бумагам, а по-настоящему, с конвоем?

Осип перестал насвистывать. Он не обернулся, но плечи его едва заметно напряглись.

— Мне-то что, — проговорил он, не поворачиваясь. — Я человек честный.

— Конечно, — легко согласился я. — Я и не говорю про вас. Так, рассуждаю. Вот, к примеру, в арестантских ротах, слышал я, нынче стали применять новое наказание, за малейшую провинность секут розгами. А беглых, которых ловят, заковывают в кандалы и отправляют по этапу. Говорят, страшное дело этот этап. Люди идут пешком через всю губернию, в цепях, спят на голой земле. А которые пытались бежать, тех на месте и забивают. Правда, Павел Ефимович?

— Да, да, — сказал он нерешительно, не очень понимая, к чему я вообще завел этот разговор. — Слышал, что строго нынче с уголовными. И каторга пошла жестокая, особливо на Нерчинских рудниках. Там, говорят, половина не выживает.

Осип медленно обернулся. Лицо его было спокойно, но в глазах зажегся нервный огонёк, как и вчера. Многие преступники очень нервно относятся к обсуждению тюрем, каторги и прочих наказаний, которые им светят. И Осип был явно из их числа.

— Это вы, господа, к чему? — спросил он тихо. — Уж не ко мне ли примеряете кандалы? Так я вам скажу, напрасно. У меня руки чистые.

— А