АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Вам к кому, молодой человек? — спросил он, не отрывая пера от бумаги. — Присутствие окончено. Прием прошений возобновится послезавтра.

— Я не с прошением, — ответил я. — Я письмоводитель присяжного поверенного Емельянова, Сергея Аполлоновича. Имею поручение передать лично в руки господину Горяинову Льву Игнатьевичу письмо. Безотлагательное.

Писарь отложил перо, снял очки, протер их несвежим платком и снова водрузил на нос.

— Горяинов? Это который у головы родственник? Ну и что? Он не обязан принимать всякого. Оставьте письмо, передадим.

— Нельзя. Письмо касается имущественного дела, по которому господин Емельянов ведет переписку с господином Горяиновым, — уверенно ответил я. Вчера у них состоялся предварительный разговор, и Лев Игнатьевич просил доставить пакет лично, без посредников. Если письмо задержится, последствия могут быть неприятны. В том числе и для городского головы, как родственника, у которого гость.

Я говорил ровно, с чуть небрежной уверенностью. Один из вернейших способов проломить «синдром вахтера» — это правильным тоном намекнуть на ответственность. Писарь заколебался. Он бросил взгляд на соседа, но тот сделал вид, что занят.

— А где же сам господин Емельянов? — спросил он, пытаясь уцепиться за формальность. — Почему он не пришел сам?

— Сергей Аполлонович задержался в суде по делу о фальшивых векселях, — не моргнув глазом, выдумал я. — Но поручение срочное. И у меня имеется доверенность, — я сунул руку во внутренний карман, но не вынул, а лишь многозначительно приподнял бровь. — Желаете взглянуть? Но тогда уж пусть и господин городской голова поднимется, чтобы засвидетельствовать.

Писарь заерзал. Он явно не хотел ни звать голову, ни брать на себя ответственность. Я решил дожать.

— Впрочем, если вам угодно, я могу оставить письмо в канцелярии, но тогда будьте любезны выдать мне расписку в получении с указанием даты и часа. И чтобы печать была казенная. Потому что если письмо потеряется, я должен буду доложить Емельянову, что передал его через вас. А уж он, как вы понимаете, найдет способ спросить.

Писарь побагровел. Печать у него, конечно, была, но связываться с расписками и возможной ответственностью за чужое письмо ему не хотелось. Он что-то пробормотал, поднялся, одернул мундир и вышел в соседнюю комнату, где, видимо, сидел помощник головы или секретарь. Я слышал приглушенные голоса, потом звякнул ключ. Через минуту писарь вернулся и буркнул:

— Пройдите в приемную, второй этаж, дверь налево. Господин Горяинов сейчас у головы в кабинете. Только недолго. И без глупостей.

Я поблагодарил и, стараясь не выдать волнения, поднялся по скрипучей лестнице. На втором этаже было тихо, только где-то капала вода. Коридор, застеленный вытертой ковровой дорожкой, упирался в дверь с табличкой «Городской голова». Я поправил воротник, провел ладонью по волосам и постучал.

Глава 11

Кабинет был просторнее канцелярии внизу, но казался теснее из-за высоких шкафов, набитых папками с завязками, и тяжелого письменного стола, за которым сидел городской голова. Его лицо было все таким же круглым и потным, но теперь на нем не было и следа вчерашнего праздничного румянца — одна серость и усталая злоба. Перед ним стояла пепельница с горкой окурков и стакан остывшего чая с лимонной коркой.

У окна, в глубоком кресле, сидел Горяинов. Он был одет в черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и держал в руке маленький латунный циркуль, которым медленно водил по подлокотнику, вычерчивая невидимые дуги. Лицо его было замкнуто, глаза полуприкрыты, как будто он размышлял о чем-то неприятном.

У книжного шкафа, заложив руки за спину, стоял Веретенников. При моем появлении он дернул головой, прищурился, узнал меня и тут же радостно, совсем по-мальчишески улыбнулся, отчего его длинное лицо сделалось еще чудаковатее.

— Ба! Да это же наш давешний летун! — воскликнул он, шагнув мне навстречу. — Аркадий Ильич! Какими судьбами, голубчик?

Я поклонился, не дойдя до стола двух шагов.

— Честь имею явиться по поручению присяжного поверенного Емельянова. Сергей Аполлонович просил передать письмо его высокородию Льву Игнатьевичу лично.

И я достал из внутреннего кармана конверт. Не сводя глаз с Горяинова, я протянул его через стол. Тот медленно поднял взгляд от циркуля, и в его глазах я увидел глухое, плохо скрытое раздражение, будто мое присутствие разбудило в нем зубную боль.

— Письмо? — переспросил он, не спеша брать конверт. — Ну что ж. Оставьте.

Я сделал еще полшага и положил конверт на край стола, поближе к нему. Горяинов не притронулся. Его пальцы сжали циркуль сильнее.

— Благодарю. Можете идти.

Голос его был ровен, но именно в этой ровности звучало нечто оскорбительное — так выпроваживают нежеланного просителя, не удостаивая даже взгляда. Городской голова перевел дыхание, словно радовался, что сцена коротка.

Я не двинулся с места.

— Господин Горяинов, — произнес я спокойно, — я бы хотел также поинтересоваться судьбой того инженера, который был арестован на приеме.

Я рассчитывал, что эти слова заставят Горяинова хотя бы переспросить. Но он дернул головой, как от удара, и резко, почти грубо бросил:

— Я не понимаю, почему меня должна интересовать его судьба, молодой человек. И не вижу нужды вмешиваться в жандармские дела.

Его голос взлетел к концу фразы, и в комнате повисла тишина. Городской голова заерзал на стуле, кашлянул в кулак. Веретенников перестал улыбаться и переводил взгляд с меня на Горяинова с выражением растерянного неодобрения.

Я не опустил глаз. Напротив, выпрямился и произнес:

— Прошу простить, если мои слова показались вам неуместными, ваше высокоблагородие. Письмо доставлено. Разрешите откланяться.

Я посмотрел на Веретенникова и изобразил на лице беспомощность мальчишки, которого незаслуженно оскорбили. Тот отреагировал мгновенно и шагнул вперед.

— Позвольте, позвольте, — забормотал он, и его рука легла на мое плечо, — негоже так, Лев Игнатьевич! Я знаю этого юношу. Он сын Ильи Аркадьевича Голенева, превосходнейшего человека! Мальчик не виноват, что вы сегодня не в духе.

Горяинов не обернулся. Только циркуль звякнул о подлокотник.

— Я не знаю его отца, — сказал он сухо, — и не имею причин быть с ним любезным.

Веретенников побагровел, хотел что-то возразить, но я мягко тронул его за рукав.

— Не стоит, Платон Ильич. Я не в обиде. Дела важнее.

Я повернулся к двери. Веретенников на секунду замешкался, потом быстро произнес:

— Прошу прощения, господа. Я вернусь через минуту.

Он последовал за мной в коридор. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от кабинета.

В коридоре было полутемно, пахло все той же пылью, но после напряжения кабинета воздух казался свежее. Веретенников остановил меня и, наклонившись