АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Курьезы тебя веселят, когда у нас под ногами земля горит? — Морозов нахмурился.

— А что прикажешь? Рыдать? — она пожала плечами с ленивой грацией, которая всегда его одновременно раздражала и завораживала. — Сычев найдется. Утро еще только началось.

Она потянулась к чашке, сделала маленький глоток, стараясь держаться непринужденно. Но Морозов видел, как кончики ее пальцев нетерпеливо поглаживают край блюдца, как взгляд то и дело соскальзывает к двери, будто ей не терпелось покинуть гостиную.

Он почувствовал, как внутри закипает раздражение.

— Дело может сорваться, — произнес он тихо, но в голосе его прозвучала угроза. — Ты понимаешь, что без Сычева мы не вытащим субсидию? Этот хлыщ держит в своей башке половину департаментских секретов. Если он сбежал, если его убрали конкуренты или он сам задумал игру против нас — нам конец. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответила Дарья ровно.

— Так изволь не улыбаться, как кошка, объевшаяся сметаны! — рыкнул Морозов, ударив кулаком по столу. — Ты отправишься к Кутяпову немедленно. И к вечеру, к обеду, чтобы у меня были сведения. Любые! Живой Сычев, мертвый Сычев, его бумаги, его след в городе, имя извозчика, который его видел, — что угодно. Но к обеду, слышишь?

Дарья Павловна встала. Движения ее были плавными, почти церемонными, но Морозову почудилось, что она поднялась со стула чуть быстрее, чем того требовала ситуация, будто только и ждала повода уйти.

— Хорошо, Всеволод Саввич, — кивнула она, одергивая кружевную манжету. — Я сейчас же поеду. Не сомневайся, к обеду я разыщу его. Или его тень.

Она направилась к двери. Походка ее была безупречной, но Морозов отметил: шаг у нее слишком легкий, слишком стремительный для женщины, отправляющейся по столь мрачному делу.

— Дарья, — окликнул он.

Она обернулась у самого порога. Лицо ее было спокойно, как гладь лесного озера.

— Да?

— Если Сычев задумал бежать, он не мог уйти далеко. Лед на Волге тронулся — пароходы не ходят, дороги в распутицу — чистое наказание. Он где-то в городе. Найди его.

— Я же сказала: найду, — она чуть склонила голову, и на мгновение в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на торжество. Но лишь на мгновение. Затем дверь за ней закрылась, мягко и плотно.

Морозов остался один.

Он сидел неподвижно, слушая, как в тишине старого дома потрескивают дрова в камине. Что-то было не так. Что-то в этой улыбке, в этой поспешности, в том, как она небрежно отбросила газету.

Он поднялся, подошел к столу и взял сложенный лист. Развернул его, поднес ближе к свету лампы. Пробежал глазами по первой странице — ничего, что могло бы вызвать улыбку. Развернул вторую, третью, четвертую.

Пожар в порту. Упоминание о следствии. Рост цен на муку. Объявления о ледоходе. Какая-то судебная хроника.

Морозов хмурился, вглядываясь в строчки. Наконец его взгляд зацепился за заметку в отделе финансовых известий: «Страховое общество „Якорь“ открывается после перерыва. По вопросам выплат по несчастным случаям, прием ежедневно с 12 до 4, адрес прежний».

Он нахмурился еще сильнее. Не могла же она улыбаться из-за этого? Из-за какого-то страхового общества? Нет, это было бы глупо. Слишком мелко. Слишком незначительно.

Контора Емельянова, утро того же дня

Несмотря на утренний визит к доктору, в контору я явился вовремя. Строго к началу рабочего дня.

— А! — раздался знакомый голос. — Аркаша! Легок на помине.

Осип стоял на пороге, засунув руки в карманы брюк, и улыбался. Сегодня он был без сюртука, в одном жилете поверх белой рубахи с закатанными рукавами. Воротничок он снял совсем, и на шее у него явственно проступал синеватый контур — не то старая ссадина, не то зажившая рана. От него по-прежнему пахло одеколоном, но к нему примешивался запах табачного дыма и ещё чего-то, похожего на сырую паклю.

— Что, не ждал? — хохотнул Осип, хлопнув меня по плечу, но тут же отдернул руку, словно вспомнив вчерашнее. — Да ты не бойся, я не кусаюсь. До обеда.

Он отступил, пропуская меня внутрь. Осип закрыл дверь, небрежно щелкнув задвижкой, и, насвистывая, прошёл к столу, где уже были разложены бумаги. Сергея Аполлоновича в конторе не было, как от буфета доносился его голос.

— … и не смейте мне больше присылать таких субъектов, — донеслось обрывком. — Я не ночлежка и не богадельня.

Я прошёл на своё место, сел и просмотрел пачку бумаг, которые нужно было переписать. Осип тем временем уже не сидел на месте. Он ходил вдоль столов, брал одну бумагу за другой, подносил к носу, щурился, шевелил губами, как человек, который впервые видит столько казенных документов.

— Ну и контора у вас, — проговорил он вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Бумажка на бумажке. Аж скулы сводит.

Он остановился у стола Павла Ефимовича, склонился над каким-то делом и вдруг, не спрашивая, перевернул страницу.

— Это что? — спросил он. — Дело о взыскании по векселю? И что, часто вам такие попадаются?

Павел Ефимович, который как раз раскладывал чернильницу и промокательную бумагу, вздрогнул, как от удара.

— Потрудитесь, сударь, не трогать мои бумаги! — воскликнул он, выпрямляясь. — У нас, знаете ли, не принято без спросу в чужие дела соваться.

— А что ты сделаешь? — Осип усмехнулся, не отрываясь от бумаги. — Позовешь барина? Так он тебя и по головке погладит. Он вчера, чай, не за то тебя на место ставил, чтобы ты мне порядки указывал.

Павел побагровел, но ответить не успел: из кабинета вышел Сергей Аполлонович. Вид у него был измятый, под глазами залегли тени, пенсне висело на цепочке, а воротник сюртука был расстегнут. Он обвел контору тяжёлым взглядом, остановился на Осипе.

— Осип Григорьевич, — произнес он сухо, — вот вам работа. Перепишите начисто опись по делу купца Терентьева. Там шесть листов. И сделайте милость, не задавайте вопросов, а просто пишите. У меня нынче нет времени на разговоры.

Он швырнул на стол Осипа папку, из которой торчали желтые листы. Осип поймал ее, не сводя с хозяина спокойного взгляда.

— Слушаю-с, Сергей Аполлонович, — проговорил он с таким усердием, что Павел Ефимович фыркнул. — Перепишу начисто, в лучшем виде. Можете положиться.

Сергей Аполлонович ничего не ответил. Он резко развернулся и вышел, были слышны его шаги на лестнице. В конторе на мгновение воцарилась тишина, только слышно было, как гудит пламя в самоваре.

Осип положил папку на стол, развязал тесемки, с сомнением посмотрел на листы. Затем взял перо, окунул в чернильницу, поднес к бумаге и замер. Я исподтишка наблюдал. Новичок держал перо не как письмоводитель,