Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

Жду вопрос, но их нет, а вот скорость её одевания поражает. Она быстро скидывает с себя всё и начинает одеваться.

Я тоже переодеваюсь. Быстро. Чётко. А потом беру свёрток и киваю на выход.

Мы выходим на парковку. Яна идёт рядом. Напряжённая. Настороженная.

Оглядывается, оценивает периметр. Подхожу к кружку. Открываю ей дверь и протягиваю свёрток.

— Держи, — говорю я и киваю чтобы садилась.

Она берёт. Смотрит на меня вопросительно.

— Что это?

— Откроешь в машине, сейчас прижми покрепче, как ребёнка, — отвечаю просто.

— Это... — начинает она, и я вижу, как её глаза наполняются слезами.

— Имитация, — говорю я. — На случай, если нас отслеживают. Подумают, что Мишка с нами.

Она смотрит на меня. И я вижу, что она поняла куда мы едем.

— Ты не можешь сейчас ехать туда, — шепчет она. — Нельзя.

— Мы поедем на экскурсию, Яна, — просто отвечаю я. — Покажу тебе мои любимые места, а ты мне расскажешь, почему решила бежать именно сюда.

Она прижимает свёрток к груди. Смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Почему? — спрашивает она то, чего я не жду.

— Я тебе уже говорил: теперь ты моя, — отвечаю я. — А своё я берегу.

От моих слов она вздрагивает. Но не спорит. Просто садится в машину. Прижимает свёрток к себе.

Мать вашу, вот нахрена я лезу в это? Нет бы жить по стандартной схеме: баб много, я один. Хочешь блондинку, хочешь рыженькую. Так нет же. Я теперь хочу только одну! Ту, что сейчас смотрит на меня через переднее стекло крузака. И я не вижу в них больше ненависти.

И я решил. Даже если это неправильное решение.

16.

Горы не любят чужих.

Я это понял ещё тогда, когда у меня не было ни гостиниц, ни денег, ни людей, готовых по одному звонку встать рядом. Только Север, я и старая машина, сотня в кармане и злость, которой хватало, чтобы пережить любую зиму.

Мы выгрызали себе место под солнцем, как умели. Не предавали, но и не прощали предателей. Как и горы не прощают слабости, суеты и ошибок.

А сегодня я умудрился собрать все три пункта в одной машине. Нужно было ещё раз всё обдумать, но это был бы не я.

Яна сидит рядом, пристёгнутая, прямая, как натянутая струна. На коленях у неё свёрток с имитацией ребёнка — куртка, плед, специальный утяжелитель. Со стороны кажется, будто она прижимает к груди спящего Мишку.

И каждый раз, когда она машинально сжимает свёрток крепче, у меня внутри что-то неприятно скребёт.

Она всё ещё не верит, что пацан в безопасности. Не верит мне. И я, если честно, сам сделал всё, чтобы она не верила никому. Но пусть лучше так. Это отличный способ держать себя в тонусе.

— Если ты решил молчать всю дорогу, — произносит Яна, не отрывая взгляда от горной трассы впереди, — мог бы хотя бы включить музыку. Тишина у тебя какая-то подозрительная.

— Музыка мешает думать, — отвечаю на автомате, но от её голосе, что-то теплеет в груди.

— А ты умеешь? — Вот же язва.

Краем глаза вижу, как у неё дрогнули губы, и сам хмыкнул в ответ.

— Умею, красавица, — отвечаю ровно. — Просто обычно не афиширую. Репутация пострадает.

— Какая именно? Репутация самодовольного психа, который считает, что весь мир обязан выполнять его приказы? — А вот это хорошо. Пусть лучше дичь говорит.

– Так вот, Мишка сейчас у Севера. Там его жена, дочь. Он в безопасности, поверь мне, – выдавливаю я из себя эти слова, но не чувствую облегчения.

Подсознательно жду какого-то взрыва, но его не происходит. Только Яна замирает.

– У Тимура Северцева? – спустя наверное вечность переспрашивает Яна, и в её голосе я слышу, что она понимает о ком речь.

– У моего брата, – поправляю я. – В его семье. В доме, который сейчас напоминает крепость, Карлович на связи, охрана по периметру. А Люба, жена Севера, по моему личному мнению, страшнее любого спецназа, когда дело касается детей.

Яна нервно хмыкает и неожиданно прикрывает глаза. Я не могу понять она расслабилась или приняла тот факт, что теперь никуда не денется.

– Я была в отряде Хмурого, – тихо произносит Яна, а молча киваю не сводя взгляд с дороги.

Ну кто бы сомневался. Матвей Хмурый. Как он вообще затисался в эти места никто никогда не спрашивал. Но у него лучший отряд частного быстрого реагирования.

Мы с Севером только однажды пересеклись с ним и его ребятами. Но я никогда не видел среди его бойцов баб.

– Кто бы сомневался, – скалюсь я и теперь понимаю, к кому она бежала.

Этот может спрятать кого угодно и где угодно. Поворачиваюсь к ней всего на секунду и замечаю, как она вопросительно вскинула бровь.

– Я даже не буду спрашивать, как ты к нему попала.

– Выгрызла себе место, – отвечает она ровно без намёка на улыбку или сарказм, и от этого по спине пробегает неприятный озноб.

Но я не успеваю ей задать ещё один вопрос, как на панели загорается входящее сообщение от Грека.

«Три машины ушли за вами. Две чёрные, одна серая. Номера левые. Это не хвост, Туман. Это охота».

И я замечаю, что и Яна прочитала его. Но сказать никто из нас ничего не успевает.

В зеркало заднего вида вижу, как за поворотом появляется первая чёрная машина. Потом вторая. А следом — серая.

Яна замечает их почти одновременно со мной. Смотрит назад, потом на меня. Глаза мгновенно становятся холодными и собранными.

Вот она. Не раненая женщина. Не испуганная тётя, у которой отобрали племянника. А тот самый боец, что вогнала мне каблук в плечо.

— Твои? — спрашивает она.

— Если бы мои, они бы ехали красивее.

— Это Глебников, — холодно выдаёт Яна.

— Я догадался.

Чёрная тачка прибавляет скорость. Слишком быстро. Слишком нагло.

— Они не будут стрелять по мне, пока думают, что Мишка с нами, — говорит Яна.

— А когда поймают, что это обманка, тогда будут стрелять уже так, чтобы добить, — договариваю я за неё.

Она смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то тяжелое. Такое, от чего хочется не вопросы задавать, а найти этого Глебникова и медленно объяснить