Страшная, страшная сказка. Исследование сказок народов мира от древности до интернет-эпохи - М. Э. Борисова

от других и была совершенно незнакома остальному миру. Тем интереснее то, что одним из известнейших собирателей японского страшного фольклора стал европеец по рождению. Этого человека звали Лафкадио Хирн (1850–1904). Сын ирландца и гречанки, много лет проживший в Америке и побывавший в Вест-Индии, он поселился в Стране восходящего солнца уже в зрелом возрасте, в 1890 году, и проникся к ней сильнейшей любовью. Япония полюбила его в ответ.

К тому моменту, как Лафкадио Хирн погрузился в японскую культуру, он уже давно сделал себе литературное имя. Начинал он журналистом в Цинциннати, принявшись за этот труд из нужды в деньгах. Так и обнаружился его литературный талант: он писал очерки, переводил с французского, исследовал культуры народов мира – от буддийской до мусульманской, от России до Америки.

Любовь к неизведанному и своенравный характер привели Хирна сначала в Вест-Индию, о которой он также оставил интересное собрание очерков, а затем, в 1890 году, в Японию. Здесь он должен был, по заданию от издателя, изучить политическое и социальное устройство еще незнакомой Западу, но стремительно развивающейся страны – вместо этого влюбился в нее и остался там до конца жизни. Хирн стал среди японцев своим до такой степени, что взял себе псевдоним Коидзуми Якумо, женился на женщине знатного рода и долгое время преподавал в Токийском университете. Среди его учеников были знаменитые местные авторы и переводчики, и японский народ по сей день относится к писателю с глубочайшим уважением.

О Японии Лафкадио Хирн написал множество очерков и заметок, но нас в первую очередь интересуют его пересказы фольклора. Самый известный сборник таких пересказов – «Кайдан» (1904), встречаются они и в книге «Котто: японские истории о странных вещах и всякой всячине» (1902). Хирн собирает народные сказки о призраках, демонах и мстительных духах и придает им литературную форму. Некоторые сюжеты писатель, по его собственному признанию, почерпнул в старинных японских книгах; другие рассказаны так, будто происходили по соседству.

Рассказы Хирна из японского цикла – пример его писательского мастерства: переданные с бережной точностью национальные мотивы переплетаются в них с выразительным и захватывающим дух стилем, вдохновленным текстами Эдгара Аллана По. Но их задача не только в том, чтобы волновать воображение читателя. На самом деле страшилки Хирна – обертка для весьма точных очерков о Японии, ее обычаях и повседневной жизни.

Это хорошо видно на примере рассказа «Сон Акиноскэ». Его достаточно простой сюжет нельзя назвать действительно жутким: душу главного героя похищают неведомые силы, и двадцать четыре года он живет совершенно другую жизнь в загадочном «некотором царстве», после чего просыпается и понимает, что душа его была заперта в муравейнике. Гораздо выразительнее сюжета оказываются описания: автор кропотливо прорисовывает все детали традиций, дворцовых церемоний и даже манеры речи придворных. Как Акиноскэ погружается в свой долгий фантастический сон, так читатель – в красочный «иной мир» старинной Японии.

И все же многие кайданы, пересказанные Хирном, вполне могут надолго лишить сна.

Сам по себе жанр кайданов (дословно: «сказания о сверхъестественном») появился в Японии довольно давно, а фольклорные сюжеты, которые запечатлены в них, появились на много столетий раньше. Особенно популярными кайданы стали в XVII–XIX веках, в мирную эпоху Эдо. Причина этого – игра под названием «Хяку-моногатари кайданкай», в переводе – «Собрание сотни историй о сверхъестественном». Эта игра являлась типичной проверкой на смелость, наряду с ночными прогулками по кладбищам, и пользовалась популярностью у японской аристократии.

Устроена игра была следующим образом. Собравшись ночью в одном помещении, искатели острых ощущений зажигали сто фонарей, после чего садились в круг и поочередно рассказывали страшные истории: одни были пересказом буддийских притч, другие уходили корнями в фольклор, третьи выдумывались самими игроками. После каждой рассказанной истории полагалось потушить один фонарь; считалось, что, как только все они погаснут, комната наполнится сотней духов, которых призвали сюда страшными легендами. Отчасти поэтому, а отчасти просто из-за своей длительности игра часто прерывалась раньше времени: рассказав девяносто девятую историю, собравшиеся оставляли последний фонарь гореть, чтобы не навлечь на себя беду.

Трудно поспорить с тем, что сотня рассказов – это очень много: даже самое внушительное издание редко включает в себя такую подборку. Поэтому любители игры в «Хяку-моногатари» начали брать с собой сборники – кайдансю, составленные из множества страшных историй, собранных по всей Японии или позаимствованных в соседних странах. Порой в кайдансю встречались рассказы из уже знакомого нам сборника Пу Сунлина, перенесенные на японскую почву.

Фольклорное начало в сюжетах кайданов тесно переплетено с религиозным. Во многих историях важную роль играет мотив кармы: совершенный героем проступок или, напротив, неисполненное желание приводят в действие потусторонние силы, и неупокоенные духи, онрё, возвращаются с того света мстить за свои обиды. Иногда эта месть направлена на самого злодея, но порой злая воля умершего настолько сильна, что обрушивается на всех живых без разбора.

У таких духов есть нечто общее с цукумогами (духами вещей): злая воля оказывается привязана к предмету, который в свою очередь «заражает» и губит всех, кто к нему прикоснется. В сборнике Лафкадио Хирна такой предмет описан в рассказе «Зеркало и колокол»: в нем храмовый колокол оказывается проклят просто потому, что в него было переплавлено бронзовое зеркало, которое владелица отдала против воли. Знакомый с японским кино читатель наверняка узнает этот мотив – ему вспомнится самая известная кинофраншиза «Звонок» о проклятой видеокассете.

С точки зрения сюжетов о мстительных духах интересен рассказ «Искусство дипломатии», включенный Хирном в сборник «Кайдан». В нем сюжет о злопамятном призраке принимает почти иронический оборот. Когда осужденный перед казнью клянется отомстить обвинителю, тот требует от него доказать это намерение: если его отрубленная голова подкатится к камню и попытается его укусить, значит, проклятия не миновать. Казненный выполняет условие – и именно оно, а не месть обидчику становится его последним желанием.

Со временем кайданы из рассказов превращались в пьесы театра кабуки, затем – в сюжеты фильмов. При этом переложения Лафкадио Хирна не утрачивали своей популярности как за рубежом, так и в самой Японии. Как Лафкадио Хирн стал настоящим японцем Коидзуми Якумо, так и его рассказы стали неотъемлемой частью местной культуры.

Люди без лица

Каждому жителю отдаленных японских городков и деревень обычно доподлинно известно, какие бесы и призраки водятся в его краях. Ему даже не нужно верить или не верить: он просто знает, где небезопасно появляться в самый темный час ночи, называемый «часом Быка»; знает, какую реку лучше не пересекать вброд и какую дорогу, будь она самой короткой, лучше обойти стороной. Оттого-то всем и