Мифы и легенды Румынии - Наталья Георгиевна Осояну

смириться, но одна мысль причиняла обоим самую сильную боль: они понимали, что некому унаследовать трон и сокровища, коих царь скопил немало, и они с царицею, что называется, купались в роскоши.

Но к чему все это, если не было у них ни сына, ни дочери?

И даже с этим они бы свыклись понемногу, а вот еще сильнее беспокоила мысль о том, что род их прервется.

Ох, Господи! Горе это, великое горе. Как вспоминали бедные о своем несчастье, плакали, точно дети малые. А как тут не плакать? Как не страдать и не мучиться, как не тосковать тому, кто знает, что некому его будет отпеть, некому оплакать с истинной скорбью после смерти, некому помянуть со всем почтением в должный срок?

И не только их это терзало: все жители царства горевали, видя, что род властителей вот-вот прервется; а ведь они, царь с царицею, славные были люди, чистое золото. Не было во всей стране человека, которому они не сделали бы какое-нибудь добро, не было бедняка, которому не помогли, больного, которому царица не послала бы что-то, узнав о его недуге.

Право слово, таких царей днем с огнем не сыщешь, и потому горевали жители, сокрушались, что хороших людей становится все меньше.

Боялись они, что на смену властителю придет какая-нибудь недобрая душа и жизнь в царстве станет горькой в той же степени, в какой была сладка до сих пор.

Утратив надежду зачать дитя, ибо возраст у них был уже преклонный, царь с царицею обратились к Господу и препоручили себя ему, свято веря, что Господь все замыслил во благо людей и не им судить, верно он решает или нет, ибо он в некотором смысле всех нас любит, а мы-то сами не знаем, что для нас будет лучше, — только Господь знает, и это определяет все его поступки.

Как-то раз царь с царицею возвращались из церкви по мосту, и царица увидела в воде очень красивую рыбу.

— Смотри-ка, — сказала она мужу, — хорошо бы ее приготовить на обед, а то давно я вкусной рыбы не ела.

Посмотрел царь и тоже увидел эту рыбу под мостом. Как прибыли они в свои палаты, он велел рыбакам поймать несколько рыб, похожих на ту, которую они с женой видели.

Все рыбаки, какие были в городе и поблизости, отправились к реке, чтобы поскорее выполнить царский наказ. Долго они эту рыбу искали, но все напрасно: лишь один в точности знал, кого следует ловить, и одной-единственной рыбы хватило, чтобы порадовать царицу.

Кухарка-цыганка тотчас же принялась за дело, стремясь приготовить из этой рыбы самое лучшее блюдо, и пустила в ход все ухищрения, на какие только была способна, чтобы порадовать властительницу.

Как поджарилась рыба, кухарка попробовала ее на соль, и оказалось, что хоть солила она достаточно, мясо было все равно что вовсе не соленое; она соли добавила и опять попробовала — да что ж такое, опять несоленое! Пришлось в третий раз досолить и снова попробовать, лишь тогда цыганка решила, что блюдо готово.

Она отнесла рыбу царице, которая с нетерпением ждала, когда же та поджарится.

Царица съела рыбу, а кости бросила собаке. И надо же было такому случиться, что через некоторое время и царица, и кухарка забеременели; а собака вскоре должна была ощениться.

Через девять месяцев после того, как поела рыбы, царица родила красивого мальчика, которому дали имя Мэр. Только представьте себе, как радовались царь, царица и весь народ.

Старикам теперь было кем радоваться, кого целовать, они знали, кто взойдет на престол следом за царем и унаследует богатства, а народ уже не боялся, что славный род прервется.

Все понимали, что это чудо могло случиться лишь по воле Господа, и не переставали его восхвалять за то, что прислушался к молитвам.

В тот же день, ближе к вечеру, родила и кухарка, тоже мальчика, которого назвали Пэр. А собака-то давно произвела на свет шестерых щенков, один красивее другого, и они уже успели подрасти.

Мэр рос, не зная горя, то у матушки на руках, то у батюшки; но и Пэр, кухаркин сын, от него не отставал, и, хотя Мэра одевали и кормили лучше, чем Пэра, которому пришлось, когда он чуть подрос, помогать матери на кухне, они все-таки были так похожи, словно близнецы, родившиеся в один день. Царице это не нравилось, и она много думала над тем, как бы сделать так, чтобы ее дитя отличалось от кухаркиного; но что придумала, то отложила до лучших времен.

Как исполнилось мальчикам восемь лет, стали их брать на охоту, и разделили они шестерых молодых псов; Мэр своих назвал Флориан, Чабан и Душистый Майоран, а Пэр — Воришка, Крышка и Еловая Шишка. И вот стали они то и дело отправляться в лес с луками, а добычу приносить домой.

Как-то раз во время такой охоты решили Мэр и Пэр сделаться назваными братьями и поклялись друг другу в вечной дружбе.

После такого решил Мэр, что больше не будет носить дорогие одежды, а только такие, какие есть и у Пэра, и родители, готовые на все ради любимого сына, который уже был не ребенком, а добрым молодцем, подарили и кухаркиному отпрыску такой же красивый наряд, какой был у царевича.

Теперь их и впрямь было невозможно отличить друг от друга. Не было в их облике ни одной несовпадающей детали. До сего момента, пока хоть по одежде можно было понять, кто есть кто, царица еще могла это стерпеть, но вот ее терпение иссякло. Она уже много раз, желая порадовать сына поцелуем, целовала сына кухарки, и еще чаще угощала чем-нибудь вкусным не царевича, а того, другого. Она опять задумалась над тем, что надо бы обязательно пометить Мэра, чтобы больше не путаться.

И вот как-то раз юноши приехали с охоты, а царица узнала сына, потому что он ей крикнул: «Мама!» Она подозвала его к себе и клеймом, в огне раскаленным, обожгла его правую руку.

Мэр взревел, точно лев, когда почувствовал клеймо, и сказал:

— Мама, ты погубила мою удачу! Теперь я один в целом мире, неудачник, и не знать мне покоя, пока я вновь не обрету удачу, ибо без нее мне жизнь не мила. Храни вас Господь, а мне пора в путь!

Царь с царицею, услышав от сына такие речи, от горя обмерли, взмолились, чтобы он не уходил, и Пэр его о том же просил, и весь народ, но впустую. Он одно повторял:

— Ухожу я, чтобы поскорее прожить жизнь неудачную