Мифы и легенды Румынии - Наталья Георгиевна Осояну

Когда отправился он в путь-дорогу, названый брат Пэр два дня его сопровождал и просил, чтобы хоть ему Мэр раскрыл тайну своего ухода, ибо опасался, что царевич пожалел о своем решении побрататься с сыном кухарки.

— Слушай меня, брат, — ответил Мэр. — Матушка погубила мою удачу, а о чем я им не сказал, так это о том, что должен умереть; а вот ты, как увидишь на этом платке, который я тебе даю, три пятнышка крови, знай — я мертв. И тогда найди меня, и, если сумеешь, я верну свою удачу, но не ранее.

И он дал брату платок.

— Тогда, брат Мэр, я тебя не брошу и отправлюсь с тобой и, если случится какая-нибудь беда, тотчас же спасу.

— Молю тебя, брат, позволь мне продолжить путь одному и отправляйся на поиски, когда настанет час.

Обнялись они на прощание и расстались.

Мэр с тремя своими псами отправился через лес и вдали увидал огонек. Как приблизился, оказалось, это пастухи при овечьей отаре.

— Вечер добрый! — поздоровался Мэр.

— И тебе того же, чужестранец, — ответили пастухи, — садись-ка на этот бочонок, а то видно по тебе, что ты очень устал.

— Да не так уж сильно я устал, только утром в путь и отправился. Но сделайте милость, дайте немного воды, а то меня жажда замучила.

— Воды у нас нету, — ответили пастухи, — мы тебе дадим сыворотку, которую сами пьем.

Царевич впервые в жизни попробовал сыворотку, и она ему пришлась по нраву, но он не мог не спросить, почему же у пастухов нет воды.

— Ай, брат… — ответили пастухи. — Тут неподалеку поселился змей, который выпивает всю воду из нашего ручья, и овец становится все меньше — и он их жрет, и от жажды мрут. Мы хотели покинуть эти места, но он не позволит, он не успокоится, пока всех нас не съест. Похоже, что дни наши сочтены, да не только наши, и твои тоже, ведь он и тебя, как нас, отсюда не выпустит.

— Если псы мои его не одолеют, я буду с ним биться сам.

— И ты дерзнешь вызвать его на бой?

— С той поры, как исполнилось мне восемь лет, я со своими псами целыми днями охотился, еще детьми мы с братом медведей убивали, а теперь-то я уже добрый молодец, и как же мне не сразиться со змеем? Я верю в своих псов не меньше, чем в самого себя.

Не успел он договорить, как раздался в лесной чаще такой шум и треск, что овцы вместе с пастушьими собаками от испуга сбились в одну кучу.

— Вот и змей, — сказали пастухи, — опять у нас нескольких овец заберет.

Тогда добрый молодец позвал своих псов и ринулся к змею. Как приблизился к чудищу, что огнем из пасти дышало, молвил ему:

— Хватит свирепствовать, пламя из твоей пасти мне не вредит и даже не греет, потому что я тебя не боюсь.

— Ты кто такой, что осмелился встать на моем пути? — прорычал змей. — Уж не Мэр ли ты или Пэр со своими псами?

— Это я и есть, — ответил добрый молодец, — а ты почему донимаешь честных людей день за днем, житья им не даешь?

— Потому что сам хочу жить не тужить, особенно сегодня, когда сожру тебя и твоих псов без остатка, — сказал змей.

— Да что ты? — ответил Мэр и позвал своих псов. — Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Хватайте его и держите крепко.

Псы только этого и ждали: сразу же прыгнули на чудище и вцепились в шею. А Мэр взял и отсек ему голову.

Тело он отдал псам, а башку сжег, кости смолол в пыль и пыль эту рассеял по ветру.

Радость пастухов была безгранична, ибо теперь им некого было бояться и оставалось лишь пасти своих овец в тишине и спокойствии. Они горячо благодарили Мэра и просили, чтобы он принял в дар половину отары.

Мэр отказывался, но пастухи не желали слушать, и избавиться от них ему удалось, лишь пообещав, что он заберет эту половину на обратном пути.

Затем он с ними попрощался и отправился своей дорогой.

И вновь он некоторое время шел, пока поздним вечером не пришел в какое-то село; постучался к одной старушке и попросился переночевать. Она его приняла с радостью, ибо была богобоязненной женщиной и к чужакам относилась с добротой, как подобает румынке.

Когда стемнело, Мэр вытащил из дорожного мешка пойманную днем дичь и спросил старушку, не позволит ли она ему это мясо приготовить.

Она взяла и приготовила сама. Мэр, когда подумал, что мясо уже прожарилось, спросил хозяйку:

— Матушка! А где бы я мог у вас в селе купить немного хлеба? Не знаю, какие здесь порядки; может, ты бы сама и купила? Деньги-то вот они.

— Ох, милый мой! Я бы с радостью сама дала тебе хлеб, чтобы ты не тратил свои монеты, а то ведь путнику их вечно не хватает, но покупать нечего… Так уж вышло, что мы здесь давным-давно хлеб не едим. Поселился в лесу по соседству дикий бык, который губит наш урожай, а что он не успевает вытоптать, то мы сами оставляем на поле, потому что боимся его. По этой причине вот уже несколько лет и не сажаем ничего, живем впроголодь; и уйти бы отсюда, но жаль село оставлять, мы же в нем родились. Много бед приключилось с теми, кто его просто увидел, не спаслись они от рогов и копыт дикой твари. Придется тебе есть мясо без хлеба, как и мы едим пойманную дичь.

— Да как же вы живете без хлеба? — растерялся Мэр.

— Тяжко… — ответила старушка. — Не приведи Господь кому-то пережить то, что переживаем мы.

Дом на окраине деревни. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.

Brașov Art Museum. Braşov, România

— Тогда, матушка, будь добра и расскажи мне про этого быка все, что знаешь. Где он обитает? Когда приходит? Как вы узнаете, что он скоро придет? Большой он? И прочее, чтобы я смог лучше понять, с кем имею дело.

— Не трогай лихо, — сказала старушка. — Не дай бог тебе с ним повстречаться, обходи его десятой дорогой. Но, раз уж хочется тебе знать, слушай. Это большой бык с серой шкурой… — Тут она прервалась, чтобы перекреститься. — Убереги нас, Господи. — Так говорят, что шкура у него серая, рога в половину сажени, глаз во лбу