Мария Терезия. Политический портрет - Ганс фон Цвидинек

тысячами австрийцев в Силезии. Прусский король намекнул на то, что не собирается продлевать истекающий летом 1756 года Бреславльский союзный договор и готов сражаться на стороне Франции только в том случае, если она сможет натравить Османскую империю на Россию и Австрию, сковав тем самым их силы.

Венский двор был в курсе франко-прусских переговоров. В августе 1755 года Кау-ниц в самой решительной форме посоветовал императрице установить контакт с Францией. Парижу планировалось сделать заманчивые предложения: отдать нидерландскую провинцию испанскому принцу дону Филиппу[29] в обмен на Парму и Пьяченцу и поддержать кандидатуру принца Конти на польский престол. Кауниц планировал создать большой альянс в составе Австрии, Франции, Испании, Неаполя и России, к которому можно было бы обещаниями прусской территории привлечь шведов и саксонцев. Этот альянс был способен вступить в бой с «морскими державами» и Пруссией. В планы Австрии входило не только отвоевание Силезии, но и уменьшение монархии Гогенцоллернов до таких пределов, которые раз и навсегда лишили бы ее возможности войти в число великих держав.

Император Франц поддержал этот проект после того, как Кауниц заверил, что «морские державы» при заключении мира бросят Пруссию на произвол судьбы. Канцлер лично составил инструкцию австрийскому посланнику в Париже графу Георгу Штарем-бергу и отправил ее 21 августа 1755 года, не поставив в известность других министров. Именно это послание, а не пресловутое письмо маркизе Помпадур стало тем решающим шагом, за который Мария Терезия несет полную ответственность. Речь шла не о страхе перед интригами и агрессией прусского короля, поскольку если подобные и существовали в действительности, то их целью были Ганновер, рейнские и франконские земли, но не территории австро-венгерской монархии. Даже те историки, которые трактуют Семилетнюю войну как наступательную со стороны Пруссии, не отрицают агрессивных намерений Марии Терезии. Ведь Австрия требовала от Франции активного участия в войне против Пруссии, обещая все новые уступки в Нидерландах, а австрийский дипломат в Петербурге заключил с царицей Елизаветой соглашение, по которому 80 тысяч русских солдат должны были весной 1757 года вторгнуться в Восточную Пруссию и присоединить ее к России.

Версальский договор от 1 мая 1756 года формально носил оборонительный характер, поскольку французы не были заинтересованы в полном расчленении Пруссии. Мария Терезия хладнокровно отказалась от связи с Англией, которая в свое время оказала ей немалую помощь в сохранении владений Габсбургов. Однако Лондон и сам 16 января 1756 года заключил Вестминстерскую конвенцию с Берлином, в соответствии с которой обе стороны обязались действовать в согласии друг с другом. 13 мая императрица открыто заявила британскому дипломату лорду Кейту: «Не я отбросила старую систему, а Британия покинула меня, вступив в союз с Пруссией. Я и прусский король несовместимы, никакая сила на свете не заставит меня вступить в альянс, в котором он участвует».

С момента аудиенции прусского посланника фон Клингреффена 26 июля[30] Мария Терезия понимала, что она находится на пороге столкновения. Ее ответ, данный прусскому дипломату, — вопреки обыкновению она зачитала текст по бумажке — был скорее призывом к началу войны, чем попыткой достичь взаимопонимания. «Дама желает войны», — справедливо сказал по этому поводу Фридрих II. Императрица была возмущена только тем, что ненавистный противник не оставил ей возможности определить момент начала войны, что его не удалось ввести в заблуждение. Ложь вообще плохо удавалась Марии Терезии; ее характер не позволял ей изображать готовность к компромиссу, о котором она в реальности ничего не хотела и слышать.

Верила ли сама Мария Терезия, что ей удастся реализовать свою программу 1755 года? Разумеется, было не исключено, что ее армия сможет покрыть себя славой на поле брани и от случая к случаю одерживать победы. Однако не имелось никаких оснований надеяться на полное уничтожение сил противника. Союз с Россией с самого начала висел на тонкой нити — личности царицы; было ясно, что смена монарха приведет и к смене политики в неблагоприятном для Австрии отношении. По опыту Войны за австрийское наследство на энергичное участие Франции рассчитывать не приходилось. Субсидии, игравшие огромную роль, Лондон был способен выплачивать куда лучше, чем Париж, пообещавший по второму Версальскому договору (1 мая 1757 года) 12 миллионов ливров в год, но не выполнивший свое обещание.

Конечно, положение Фридриха II было далеко не радужным — против 430 тысяч неприятельских солдат он мог выставить в поле только 152 тысячи, оставив еще 59 тысяч в гарнизонах. Однако наивно было предполагать, что его силы быстро истощатся, а сопротивление будет сломлено. Франция еще до войны не была заинтересована в полной ликвидации Пруссии как значимого игрока, и не стоило ожидать, что она проявит большое рвение в достижении этой цели. Надежда отвоевать всю Силезию была слаба, все остальные комбинации являлись лишь дорогостоящими химерами.

На второй год войны радость от победы при Колине растаяла, а успехи Фридриха II при Россбахе[31] и Лейтене[32] подняли его авторитет на недосягаемую высоту, затмив славу Евгения Савойского. Очевидно, уверенность Марии Терезии в правильности решения начать войну постепенно начала таять. Новость о победе при Хохкирхе[33], полученная в Вене как раз в день именин императрицы, была встречена с большой радостью. Мария Терезия приказала отпраздновать ее в Шёнбрунне, организовав по этому поводу большой военный спектакль. Но отдельные блистательные победы австрийской армии, которая приобрела блестящего командира в лице лифляндца Эрста Гидеона фон Лаудона, были недостаточны для того, чтобы заставить пруссаков отказаться от Силезии. Когда французские контрибуции перестали поступать, нужда в деньгах стала отчаянной. Придворные аристократы по требованию Гаугвица внесли в казну полмиллиона гульденов в обмен на императорские долговые обязательства. Императрица, уже заложившая часть своих бриллиантов, оказалась вынуждена продать оставшиеся. С 1761 года силы Австрии стали стремительно таять, и даже генералы устали от бесплодных кампаний. Императрица, однако, не желала и слышать о мире до тех пор, пока приход к власти в России Екатерины II не убедил ее, что она осталась в одиночестве.

Губертусбургский мир 13 февраля 1763 года формально восстанавливал то положение дел, которое существовало на конец Войны за австрийское наследство. Однако кампания, потребовавшая столь больших жертв, стала серьезной неудачей для политики Марии Терезии и графа Кауница. Пруссия, напротив, смогла укрепить свое феноменально возросшее могущество. Даже те, кто сомневался в долговечности успехов Фридриха II, вынуждены были признать, что тот достойно прошел через самое тяжелое испытание и что Пруссия окончательно вошла в число великих держав. В соответствии со взглядами того времени, это был прямой ущерб для Австрии, который следовало компенсировать. Последствиями этих взглядов были несчастливая