Город, которого нет. Припять – путешествие в зону отчуждения - Артур Саримович Шигапов

Правда, касалось это в основном работников станции и подрядных организаций. Военнообязанных по-прежнему «жгли», отбирая индивидуальные накопители доз в конце каждой смены и утаивая информацию о них.

Кто сколько получил бэр и что теперь с этим делать, людям не говорили – военная тайна! Максимально разрешенной дозой, после которой следовала отправка домой, были 25 бэр. Реально военные получали гораздо больше. В индивидуальных журналах, выдаваемых на дембель, у всех значилась только эта цифра или меньше. Значения больше – «антисоветская пропаганда» и неприятности с политотделом.

«Партизаны» в ответ спасались как могли. Главным средством, как обычно, считалась водка. В стране уже год полыхала горбачевская антиалкогольная кампания, и Зону отчуждения объявили зоной трезвости. Из чернобыльских магазинов убрали все спиртное. Страждущие ликвидаторы тут же смели с прилавков стеклоочистители, одеколон, гуталин и прочие спиртосодержащие товары. Стоимость самогона, продаваемого предприимчивыми селянами, взлетела до небес.

На КПП у въезда в Зону патрули досматривали все машины, но нет на Руси той крепости, которую не возьмет уазик, груженный заветными пол-литрами.

По вечерам хмурые уставшие мужики со следами ядерного загара на лицах выводили из организма нуклиды, а поутру шли с тяжелой головой в штыковую атаку на невидимого врага.

В Белоруссии, где режим был мягче, самогон стал самой твердой валютой. По сути, то, о чем так мечтали большевики, свершилось: деньги утратили свою силу. Наступил ядерный коммунизм на отдельно взятой зараженной территории.

На все существовала своя такса. Хочешь вывезти в обход КПП телевизор – даешь бутылку. Машину, что вызывает вой дозиметра, – в несколько раз больше. Зона отчуждения постепенно расползалась, растекалась ручьями по областным рынкам и комиссионкам.

Днем ликвидаторы сбрасывали дефицитные в то время товары в могильники и засыпали землей. Ночью их разрывали и растаскивали местные жители, предприимчивые дельцы из соседних районов, а иногда и сами работники милиции или военные. Дозиметрист Гребенюк поражался: «Припять просто вычищалась. Телевизоры, ковры, хрусталь… Я даже скажу так: заехал на склады, а там в два ряда стоят плиты электрические, „Электро-1001“. Машины вывозили, я даже скажу куда. Прапорщики возили, грузили в самолеты „Антонов“, это Сибирский военный округ. Я им – „Мужики, куда везем, они ж радиоактивные?“ – „Да хрен с ним, пусть будет радиоактивные. Там толкнем“. Вот это понятие „шара“ – оно существует, и происходило так, что народ просто приходил, ломал и крушил».

Пока саркофаг не закрыл дымящийся развал реактора, труд ликвидаторов был во многом сизифовым. Снятый и захороненный дерн заменяли песком. За неделю ветра приносили новую порцию цезия, и работу можно было начинать сначала. Люди не жаловались и снова перекапывали перекопанное.

Наряду с солдатами-срочниками, «партизанами», милицией и персоналом ЧАЭС свою часть работы по ликвидации последствий аварии выполняли командированные специалисты сотен организаций из различных городов СССР. Первые работники Курчатовского института из так называемой «Комплексной экспедиции» пробыли на реакторе несколько месяцев. Эти люди хорошо знали о свойствах радиации, но тем не менее выполнили свою работу до конца, набрав суммарно до 2000 (!) бэр на человека при годовой норме в 5 бэр. К счастью, из-за длительного срока облучения никто из них не умер. Но академик Легасов, лезший в самое пекло, получил фатальные последствия для организма. Он мучился от сильных болей и перенес операцию, но состояние здоровья так и не улучшилось. В апреле 1988 года все мировые СМИ сообщили о самоубийстве прославленного ученого, без уточнений причин этого трагического происшествия.

Естественно, всем этим людям надо было где-то жить, где-то питаться, где-то проходить постоянную санобработку. Для этих целей начали экстренное возведение вахтового поселка неподалеку от деревни с говорящим названием Страхолесье у границы 30-километровой Зоны отчуждения. Чтобы не пугать народ, новый жилгородок именовали Зеленым Мысом. Количество ликвидаторов увеличивалось в геометрической прогрессии. Уже в мае 1986-го только по линии Минсредмаша на ликвидацию аварии было отправлено до 50 тысяч человек!

В первое время людей размещали в помещениях Чернобыля, пионерлагерях и палаточных городках неподалеку. Под столовую приспособили здание чернобыльского автовокзала, который остряки переименовали в «кормоцех». Продуктовый магазин там работает и по сей день.

Потом в ход пошли брошенные дома и квартиры. Людей все прибавлялось, а до зимних холодов было уже недалеко. К чести строителей, осенью Зеленый Мыс и модульный микрорайон в Иванкове они достроили и оснастили всем необходимым для работы и отдыха, вплоть до киноконцертного зала.

Каждый месяц 1-го и 15-го числа на Комсомольскую площадь Киева съезжались специалисты-ликвидаторы со всей страны, рассаживались по автобусам и ехали на перевахтовку. В Зеленом Мысе их встречали благоустроенные домики, столовая с разнообразной едой на выбор, магазин, бассейн и даже теннисные корты.

И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облеченные в белые одежды кто и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби.

(Апокалипсис, 7)

Новоприбывшим выдавали спецодежду – белые хэбэ, брюки, рубашки, шапочки. От этого весь поселок стал походить на больничный городок. Начальство, а также «блатные» (снабженцы, бухгалтерия, завсклады-товароведы) щеголяли в новых «афганках». Провезенную мимо КПП водку прятали в ближайших кустах, откуда ее с большим удовольствием изымали патрули.

Распорядок дня был таков. Раннее утро, подъем, завтрак в столовой. Богатство выбора блюд поражало простого советского человека, привыкшего к серым макаронам. Красная икра, балык, колбаса и сыры нескольких сортов, прочие деликатесы и диковинный по тем временам шведский стол.

Далее ликвидаторов рассаживали по автобусам-«броневикам» и вывозили на пересадочный пункт у села Лелев. Окна зашивали листами свинца. На полу тоже лежал свинец, кабина водителя отделена от салона. В Лелеве «условно-чистый» транспорт менялся на «грязный», обслуживающий 10-километровую зону. Работали по 12 часов без выходных, поэтому иные из зимних жителей Зеленого Мыса не видели свое жилище при дневном свете.

«Вечера на хуторе близ реактора» проходили в посиделках за припрятанным спиртным и обильной столовской закусью. Разговоры о жизни, об аварии, о бардаке, творящемся вокруг. Несмотря на вездесущие уши «органов» и их доносчиков, этим людям дозволялось многое – лишь бы работали.

Всего через чернобыльское горнило за 5 лет прошло по разным оценкам до 600 тысяч человек и еще около миллиона выполняли работы в 30-километровой зоне. По данным Чернобыльского союза ликвидаторов, за следующие 20 лет умерло от последствий радиации до 60 тысяч, то есть каждый десятый, и не менее 165 тысяч получили разные степени инвалидности.

После распада СССР новые