Город, которого нет. Припять – путешествие в зону отчуждения - Артур Саримович Шигапов

Суду предшествовали заседания комиссии под руководством академика Александрова, однозначно свалившей всю вину на персонал. Признать вину проектантов в лице государственного института означало признать вину самого государства, что в Советском Союзе, да и в сегодняшней России, представить невозможно. Политбюро ЦК КПСС утвердило эти выводы. Исход будущего суда стал совершенно ясен.

Следствие, проведенное Прокуратурой СССР, и Верховный Суд вынесли свой вердикт: виновны по статье 220 УК УССР (неправильная эксплуатация взрывоопасных предприятий). Интересно, что атомные станции не относились к такой категории. Их записали задним числом, специально под этот процесс. Обвиняемым крупно повезло – подрасстрельную статью гособвинение так и не нашло, и все остались в живых. Полностью свой срок не отбыл никто, ограничившись половиной.

Виктор Брюханов получил 10 лет и отправился в колонию под Луганском. Там он работал почти «по специальности» – слесарем в котельной. Освободился через 5 лет, после чего устроился на родную ЧАЭС начальником отдела. Все же его авторитет в Припяти оставался очень высоким. Потом он получил хорошую должность в Минэнерго и перебрался в Киев. Умер в 2021 году, собрав на свои похороны множество работников станции, а также бывших ликвидаторов. Все отзывались о нем с исключительным уважением, и никто не вспомнил о попытках скрыть масштабы аварии 26 апреля.

Николай Фомин не выдержал тотального прессинга, сошел с ума, пытался покончить с собой во время следствия, и был отправлен в психиатрическую больницу на лечение. Потом его все же вернули в колонию, но в 1990 году освободили по состоянию здоровья.

После оглашения приговора в защиту осужденных выступили некоторые ученые-ядерщики, известные журналисты, народные депутаты, общественные деятели. В стране объявили гласность, и об альтернативных (модное тогда слово) причинах взрыва заговорили в печати.

Под давлением общественности 1 октября 1990 года Верховный Совет СССР создал специальную экспертную комиссию для установки «истинных» причин аварии и анализа действий руководящих работников.

Почти год потребовался ученым, конструкторам и спецам-ядерщикам, чтобы вынести свой вердикт: взрыв на ЧАЭС стал следствием конструктивных недоработок реактора и был неизбежным. Возникла дилемма – люди уже три года как сидят, но получается, что понапрасну.

Генпрокуратуре СССР поручили возбудить новое уголовное дело. Оно так и не было доведено до конца. Распалось само государство, а вместе с ним и его следственные органы. Часть томов осталась пылиться в московских архивах, часть в теперь уже независимых, минских и киевских.

В 1990 году, после опубликования открытого обращения академика Андрея Сахарова, был выпущен на свободу Анатолий Дятлов. Эта история обошлась ему в 3 года и 10 месяцев лагерной жизни. Через пять лет он скончался от острой лучевой болезни. Прошедшие годы инженер настойчиво писал во все инстанции об «истинных причинах аварии». Он даже выпустил свою книгу «Чернобыль. Как это было», в которой аргументированно, хоть и несколько эмоционально, обвинил руководство Института атомной энергии в плохом проектировании и пренебрежении к ядерной безопасности, приведшей к трагедии.

Для отца реактора РБМК-1000 академика Александрова все произошедшее стало личной катастрофой: «C этого времени моя жизнь кончилась – и творческая тоже». Очевидцы помнят, как он приезжал в Киев после аварии – сразу как-то постаревший и осунувшийся. Однако никакого наказания прославленный ученый не понес, если не считать освобождения в 1986 году от должности Президента Академии наук.

Дело, возбужденное в отношении конструкторов сразу после аварии, было закрыто и более никогда не поднималось. За год до своей смерти, в 1994 году, он даже получил Почетную грамоту Президиума Верховного Совета РФ «за заслуги в…». Как эти заслуги соотносятся с трагедией целого региона, так и осталось невыясненным.

Система лжи и ее цена

«Свой депутатский мандат я решила употребить прежде всего для того, чтобы иметь возможность с московской трибуны Съезда народных депутатов СССР рассказать о лжи, которой опутали государственные чиновники с помощью продажной журналистики взрыв и его последствия, а также чтобы получить доступ к секретным материалам, предать их гласности, помочь обманутым. Да, я подозревала, что ложь огромна. Но когда позже прикоснулась к ней, мне стало страшно»[5].

Обычно за систему лжи руководства расплачиваются исключительно низы – так уж заведено. Но Чернобылю удалось и здесь наделать исключений, хоть они лишь подтвердили общее правило.

Система почувствовала угрозу для себя и кинула в бой лучших своих представителей, для которых понятие долга, гражданского и профессионального, оказалось важнее личной безопасности. Однако высшее руководство страны не сильно баловало зону бедствия своими визитами. Хозяин Украины Владимир Щербицкий приезжал всего один раз, на короткое время. Столько же партийный идеолог Егор Лигачев, сразу же после аварии. Глава Правительства СССР Николай Рыжков побывал в первые дни аж дважды – понаблюдал за происходящим с безопасного расстояния и быстро ретировался по неотложным делам.

Глава государства же и вовсе проигнорировал самую болевую точку своей территории. Генсек ЦК КПСС Михаил Горбачев, столь трагически вещавший в начале мая о постигшем советский народ горе и призывавший всех сплотиться в едином порыве, сам сплачиваться с народом в опасной зоне не захотел и появился в Чернобыле лишь на 23 февраля следующего года, когда все уже было закончено.

Те руководители и специалисты, кого партия и Правительство бросали на решение проблем, должны были действовать точно в соответствии с генеральной линией, главное в которой ни в коем случае не бросить тень на советскую систему мироустройства. Все произошедшее должно выглядеть как случайность и роковое стечение обстоятельств, которое никогда более не повторится. Весь мир должен знать, что нет никакой катастрофы на десятилетия, а есть просто «авария», и государство отлично с ней справляется.

– Как, как это получилось, кто их надоумил?

– Думаете, я?

– Но кто-то решил, что зона эвакуации должна составлять 30 км, хотя нам точно известно, что здесь, в Гомельской области, есть цезий-137, в двухстах километрах!

– Так решили.

– Но почему?!

– Не знаю!

– Простите, я, наверное, слишком много времени провожу в лаборатории. Ну, или я просто дурак. Тут в самом деле все так устроено? Какие-то аппаратчики, партийные карьеристы принимают бездумные произвольные решения, которые будут стоить черт знает сколько жизней.

– Я и есть партийный карьерист. Выбирайте выражения, товарищ Легасов[6].

Но был человек, который осмелился выступить перед международной аудиторией и назвать вещи своими именами. Академик Легасов приехал на специальную сессию Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) в Вену 25 августа 1986 года и сделал доклад, ставший ключевым событием в осмыслении Чернобыльской катастрофы.