Город, которого нет. Припять – путешествие в зону отчуждения - Артур Саримович Шигапов

«следов». Северный загрязнил прилегающие районы Белоруссии – Брагинский, Хойникский, Ветковский. Территория вокруг ЧАЭС в радиусе 30–40 км вся покрылась пятнами «грязи», где-то более активной, где-то менее. Особенно досталось местностям с прошедшими дождями. Часть выбросов пришлась на российские Брянскую и Тульскую области. Повышенный радиационный фон отметили в Житомире, Ровно, Киеве, Минске, Могилеве.

Чуть позже тревогу забили в Скандинавии – здесь тоже зафиксировали присутствие чернобыльского цезия. Сотрудники АЭС в Швеции не смогли пройти прибор дозиметрического контроля утром 28 апреля, когда шли на работу – их одежда прилично «фонила». По направлению ветра быстро вычислили место ядерного взрыва, и об этом написали в газетах. Проблема перестала быть чисто внутренней и превратилась в международную. Над Украиной в околоземной орбите зашевелились военные спутники, старательно фиксирующие все происходящее на свою сверхмощную аппаратуру.

Сохранять происходящее в тайне уже не получалось. 28 апреля ТАСС заявил о «повреждении одного из реакторов», но первое официальное сообщение в «Правде» вышло сухим и куцым, где-то среди новостей о рекордных надоях и успешном выполнении пятилетки.

Сообщалось о незначительной аварии и то, что «все под контролем». Глава государства счел необходимым обратиться к стране лишь 14 мая.

Госкомиссия явила собой слаженный и эффективный механизм, собранный из видных ученых, профессионалов экстра-класса и самых компетентных руководителей, оставивших политическую возню и личные амбиции за пределами чернобыльской зоны. Борис Щербина заслушивал доклады спецов, заставлял их выдавать консенсусные технические решения и немедленно приводил в исполнение, пользуясь своим безграничным административным ресурсом зампреда Кабинета министров СССР. Госкомиссия заседала ежедневно, требуя от военных, чиновников и глав подрядных организаций безусловного выполнения всех принятых решений. Если кто-то не справлялся или затягивал сроки, немедленно прилетало жесткое наказание, невзирая на статус.

По совету академика Велихова Госкомиссия дала указание засыпать реактор с вертолетов свинцом, песком, бором, глиной и доломитом. Работы начались немедленно, уже с 26 апреля.

Это было без преувеличения адское занятие. Над чадящим атомным кратером при температуре до 60 градусов Цельсия в жутких радиационных фонах винтокрылые машины зависали, и летчики вручную скидывали тяжеленные мешки в открытые окна. За их действиями следил академик Легасов, засевший на крыше одного из энергоблоков. Именно он первым совместно с Щербиной облетел место взрыва на вертолете, увидел красные пятна нагревания активной зоны и понял всю серьезность ситуации.

– Смотрите, графит на крыше! Энергоблок взорвался, реактор отрыт!

– Как вы это видите отсюда?

– Господи боже… взгляните на свечение. Радиация ионизирует воздух.

– Не увидя, не узнаем. Давай прямо к энергоблоку!

– Борис, если пролетим прямо над открытым реактором, через неделю сдохнем!

– Лети к энергоблоку, не то пристрелю.

– Если пролетишь над открытой зоной, завтра будешь умолять, чтобы тебя пристрелили.

(Спор Щербины и Легасова в вертолете, сериал НВО «Чернобыль»)

Эффективность первых сбросов была крайне низкой, пока не догадались подвешивать к вертолетам старые парашюты с нагрузкой в несколько тонн. Дело сразу пошло веселее, хотя до сих пор многие уверены, что расплавленные до газообразного состояния частицы свинца внесли существенный вклад в загрязнение окружающей среды. Всего на дымящий реактор было сброшено 5000 тонн породы, что должно было остановить цепную реакцию и подавить мощный источник радиоактивных испарений.

Эта операция стоила еще нескольких жизней – один из вертолетов зацепился лопастью за крановый трос и рухнул рядом с 4-м блоком. О потерях в здоровье тогда никто не задумывался – не до того было. Вертолетчики, как могли, обкладывались свинцовыми листами, надевали жилеты из тонкого свинца, но от жары и недостатка кислорода снимали респираторы. Совсем скоро их лица приобрели «ядерный загар» – покраснели и воспалились так, что нельзя было бриться. На рвоту после каждого вылета уже никто из них не обращал внимания. Все получили звания Героев Советского Союза. Как ни печально, но многие посмертно. Эта работа была закончена до 2 мая, а 10 мая в жерло адской печки забросили еще дополнительно свинец, чтобы загасить нейтронные потоки частиц.

Следующей неотложной задачей стало охлаждение фундамента под бушующим реактором, ведь под слоем обломков и сброшенной породы не прекращались ядерные и химические реакции, постепенно нагревающие всю активную зону и сами конструкции.

Уже в начале мая со всех концов страны стали съезжаться лучшие спецы-буровики из шахтерских и метростроевских организаций. Необходимо было пробить шурфы под фундамент и обеспечить непрерывную заморозку грунта. Но как это сделать, ведь обычно такие работы ведутся в вертикальном направлении? Как уберечь людей от фона в 40–60 Р/ч, что в два миллиона раз выше нормы? Что делать с огромными бетонными плитами, когда-то брошенными и закопанными строителями, а теперь обнаруженными на пути проходчиков?

Все эти проблемы инженерам пришлось решать на ходу, бессонными днями и ночами. Когда вырыли исходный котлован, пришла идея заменить ледяной массив бетонной плитой, в которой можно было проложить все нужные коммуникации для охлаждения. Буровиков немедленно сменили специалисты по бетонированию и строители. К месту работ подъезжали на армейских БТР, а уже вырытый котлован стал исходной точкой, наименее опасной в плане облучения.

Процесс не прерывался ни на минуту. Наверное, впервые за последние советские годы каждый человек трудился не за страх, не за деньги, а за совесть, с полной отдачей. Все бюрократические склоки, процедуры и формальности остались там, в другой жизни. Общая беда и ответственность сплотили совершенно разных людей, от простого арматурщика до начальника штаба по ликвидации. Плиту-теплообменник закончили 28 июня, и температура реактора поползла вниз.

Но опасности на этом не закончились. Мало кто знает о пожаре 23 мая, который мог закончиться настоящим ядерным взрывом. Загорелся короб с кабелями в машзале 4-го блока, в 40 метрах от развалин. Запах дыма учуял персонал станции и вызвал пожарных. Начальник караула Владимир Чухарев из Ленинграда и его подчиненные тушили пожар при фоне более 200 Р/ч.

Опасность была колоссальной – из резервуаров в помещения вылилось 800 тонн турбинного масла, и в случае его возгорания и последующей реакции последствия для всей Европы могли стать очень печальными. Предельно допустимые 10 минут пребывания в машзале пожарные перекрыли почти вдвое. Станислав Богатыренко, «танцевавший» на раскаленном коробе, как на сковородке, получил 109 бэр, инвалидность и… 300 рублей в качестве премии. Это был не единственный его подвиг: несколькими днями раньше Станислав нахлебался радиоактивной «тяжелой» воды, ликвидируя прорыв шланга, и лишь по собственному заявлению остался на ЧАЭС.

Параллельно работам в чернобыльской зоне шла дезактивация и в Белоруссии. В различные районы Гомельской области прибыли десятки тысяч солдат. Зараженная земля срезалась