Шереметевы - Мария Баганова

да и у жидов есть, и они так не мучат, как меня мучат. Кайдалы на мне большие полупуда четыре года беспрестанно; я ж заперт в Жидовскую палату, окна заделаны каменьем, оставлено только одно окно, и свет вижу, и ветр проходит только в то окно. На двор из избы пяди не бывал я шесть лет и нужу всякую исполняю в избе; и от духу, и от нужи, и от тесноты большие оцынжял, и зубы от цинги повыпадали, и от головные болезни вижу мало, а от кайдалов обезножил, да и голоден».

Даже когда нужная сумма была собрана и вручена хану, освобождение воеводы откладывалось еще несколько лет под разными предлогами. Однажды его уже повезли к Перекопу, но незадолго до границы вернули назад. Потом снова согласились отпустить… и снова отложили, сославшись на моровое поветрие.

Плен Шереметева завершился лишь 3 ноября 1681 года, после подписания Бахчисарайского мирного договора. С российской стороны руководил всем князь Хованский.

Произошло это на Днепре. С одной стороны русские погрузили в лодку деньги, а татары в такую же лодку усадили Шереметева.

Как только русские увидели, что с татарской стороны отчалила лодка с боярином Василием Борисовичем, сейчас же, по выражению очевидца, «отпихнули от берега окупные деньги».

Когда Шереметев оказался в русском стане, то князь Хованский «велел перво из мелково ружья, а потом из пушек стрелять, показуя свидетельство радости». А Шереметев, приняв первую встречу, сел на подведенного коня и поехал к государеву шатру, в сопровождении «немалого числа конницы». В это время «в барабаны и в литавры били и в трубы трубили». Хованский встретил старого воеводу, «здравствовал ему освобождением». Тот, сойдя с коня, горячо благодарил и «много кланялся до земли». В государевом шатре все сели за обеденный стол и долго тешились дружеской беседой, «учиняя освобождению боярина здравствования».

Часть пути до Москвы Шереметев ехал верхом и, по словам очевидца, «сидел на коне мочно и бодро, а в коляску и на иноходца не садился».

Согласно новому царскому указу, Шереметев выехал из Хотмыжска в последних числах ноября, а в начале декабря прибыл в свою старинную Коломенскую вотчину, село Чиркино. Увы, возвращение было невеселым: сын его Иван Васильевич, женившийся в его отсутствие на княжне Евдокии Петровне Пожарской, умер в 1667 году бездетным; жена Прасковья Васильевна скончалась в апреле 1680-го, оставалась только дочь, Евфимья Васильевна, которая была замужем за князем Яковом Алексеевичем Голицыным, но об их детях ничего не известно.

Перед Рождественскими праздниками Шереметеву было разрешено наконец приехать в Москву, в которой он не был почти четверть века. Он был принят государем Фёдором Алексеевичем в праздник Рождества.

Все время крымского плена Шереметев не исключался из списка бояр, а потому по возвращении в Москву он занял в этом списке свое (пятое из сорока) место.

В феврале Шереметев, вместе с прочими боярами и ближними людьми, был в Передней палате у руки царицы Марфы Матвеевны (урожденной Апраксиной), а 23 февраля – за столом у государя, в Столовой палате. Это было его последнее появление в торжественной дворцовой обстановке.

Вскоре он разболелся, успел составить завещание и в конце апреля умер. Отпевал Василия Борисовича сам патриарх Иоаким в Московском Златоустовском монастыре, а затем тело отвезли в село Чиркино, где и похоронили.

Денег у него осталось весьма немного: 1940 рублей да 550 золотых. Он распределил их так: по сто рублей своему духовному отцу и причту села Чиркина; сто сорок рублей на выкуп у татар русских пленников, а остальные деньги роздал на помин души. Родовые вотчины он отказал родственникам – тем самым Шереметевым, которые не смогли или не захотели собрать деньги на выкуп его из плена. Дочери своей Евфимьи Васильевне, княгине Голицыной, он оставил только приданую вотчину ее матери, село Ховрино, в Московском уезде, да свою купленную вотчину в Арзамасском уезде. Что касается Московского двора в Белом городе, на Сретенской улице, где он жил по возвращении из плена, то его он дал своему зятю князю Голицыну, а в случае его смерти – своей дочери, если же князь переживет жену, как и случилось, то двор должен был перейти к Петру Васильевичу Большому Шереметеву. Замечателен последний пункт завещания: «А людем моим крепостным и купленным, и полонным, с женами их и с детьми и до их пожитки, всем воля, и дать прикащикам моим, за своими руками, отпускные».

Поляк Павел Стефанович Потоцкий, военачальник и писатель, сам пробывший в русском плену 12 лет[12], так писал о Шереметеве: «Добродетели лучше всего оцениваются в те времена, когда они легче всего проявляются. …Ничто не препятствовало военной доблести Шереметева, которую он получил как бы в приданое в этом славнейшем и воинственном семействе, если бы ему не встал на пути московский двор, совершенно превратный толкователь великого духа и деяний, более справедливый (как часто бывает) к невоинственным паразитам, чем к мужам, рожденным для высших /подвигов/. Он /двор/ назначил его на смертельно опасную должность, которой избегали все его сотоварищи, а с другой стороны – поручил ему справиться с бедствием, которое выпало ему, храбро сражавшемуся за Русскую империю, не подумав и поскупившись на расходы для освобождения».

Пётр Васильевич Большой

Пётр Васильевич Большой – старший брат героически погибшего в войне со шведами Матвея – талантами не блистал. Уже известный нам Павел Потоцкий отзывался о нем уничижительно: «Спесив он своей длинной родословной, словно сам совершил что-нибудь, чем мог бы и прославиться. Прославился единственно из-за управления несправедливо захваченным Киевом, похваляясь /при этом/ каким-то своим искусством и стремясь к воинской славе. И только необычайное чванство и высокомерие возбудили ненависть к его от природы неплохому характеру, даже в том народе, который никогда не мог отличить добродетель от порока».

Поляк явно был пристрастен. Возможно, Пётр Васильевич не мог считаться яркой личностью, но службу свою он выполнял исправно. Что же касается Киева, то тут в словах польского шляхтича явно видна зависть побежденного: Шереметев умело управлял городом, оборонял его от поляков и снискал любовь горожан.

Придворную службу Пётр Васильевич начал в подростковом возрасте – рындой. Первоначально так называли царских оружейников, а затем это слово стало синонимом западноевропейского слова «паж». Так называли миловидных и расторопных юношей, прислуживавших как лично царю, так и гостям на дипломатических приемах.

Рындой Пётр пробыл десять лет. В день венчания на царство Алексея Михайловича участвовал в торжественном шествии, а на свадьбе царя Алексея Михайловича с Марией Милославской был в числе поезжан. Сейчас это слово забыто, корень в нем тот же, что в слово «поезд»: на всех торжественных мероприятиях царя сопровождала свита, состоявшая из разодетых