Хродир Две Секиры - Егор Большаков

В тот же миг, как Востен закончил пение, раздался крик – еще одна жертва Сегвара, павший в бою воин, вернулась вместилищем Красного Сына. Ремул обернулся на этот крик – лежа на земле, пытался двигать непослушными пока руками Торстан сын Гудво.

Закат стал менять цвет с ярко-алого на бордовый, когда все шестнадцать воскресших воинов уже частично пришли в себя. Хоть они и могли сейчас только лежать на земле, будучи не в силах даже приподняться, но они хотя бы были живы. Больше полусотни их товарищей присоединились к небесной дружине Сегвара, оставив этот мир навеки.

Глава 7. Приданое

Хродир очнулся довольно быстро – уже через пару минут, как и предполагал Востен, он открыл глаза. Однако самостоятельно встать на ноги рикс не смог – подняться ему помогли двое дружинников.

Хуже всего было то, что рикс отчего-то постоянно молчал. Взгляд его, хоть и сохранял осмысленность, постоянно был устремлен в какую-то одному ему видимую точку, находящуюся далеко за горизонтом. И Востен, и Ремул пытались говорить с ним, однако Хродир не отвечал – лишь кивал или мотал головой, если от него требовался утвердительный или отрицательный ответ. Ремул, хоть и сам чувствовал себя после ритуала неважно – кружилась голова, речь иногда давалась с трудом, в ушах периодически мерно стучало легионными литаврами – беспокоился за названного брата больше, чем за себя. Востен, впрочем, объяснил и ему, и офицерам дружины, что ничего страшного с Хродиром не происходит – в этот раз тело рикса справляется с визитом божества лучше, чем после Утганова Холма. Колдун посоветовал Ремулу просто находиться неподалеку от Хродира, но не досаждать риксу лишними расспросами.

Ремул и Востен, да и не только они, все-таки не смогли удержаться от того, чтобы пообщаться с окончательно пришедшими в себя на следующее утро после ритуала Вместилищами. Вернуться от самых Врат Смерти сумели все трое дружинников и тринадцать ополченцев, павших у врат Ольтербафа. Многим людям, далеко не только воинам, было интересно – что же находится там, у загадочных Врат, из-за которых нет возврата? Представления о загробном мире у таветов были весьма куцыми – для них было очевидно, что ушедший из мира живых присоединяется к Предкам и приближается к Богам, однако никаких подробностей таветы, даже мудрейшие из крофтманов, рассказать не могли. Бытовало сразу несколько представлений – кто верил в то, что мертвый добирается до Врат, бредя через огромное болото, кто утверждал, что ушедший должен миновать бескрайний лес, пробиваясь чрез темную чащу, полную чудовищ, а кто говорил, что покойника сопровождают его ушедшие предки, провожая не только до Врат, но и за них. И вот появилась редчайшая возможность – узнать, как всё там устроено, у людей, буквально только что пришедших оттуда.

Вернувшиеся рассказывали две разных истории, что поначалу смутило привыкшего систематизировать знания Ремула – пока до Ремула не дошло, что обе истории являются на самом деле одной.

Начало всех историй было одинаковым – боль от вражеского удара, заполняющая всё сознание, но быстро угасающая вместе со светом этого мира. Затем появлялись две разные версии. По словам половины вернувшихся, они ясно видели, как над ними склонялись женские фигуры нездешней, неземной красоты – некоторые даже утверждали, что у женщин этих были крылья, а иные утверждали, что женщины были верхом на конях. Эти женщины, кем бы они не были, словно выбирали мертвых – и тех, кого они выбрали, будто поднимало в небо. Вторая же половина никаких женщин – ни крылатых, ни бескрылых – не видела, зато воочию наблюдала, как им навстречу шел сам Сегвар в сопровождении своих сынов, причем Белый подходил к каждому из них. Сходились вернувшиеся в одном – Сегвар отправлял их назад, простирая над ними руки и громовым голосом повелевая нести его волю в мир смертных.

Свои выводы сделали и вернувшиеся, и слушавшие их таветы, и Ремул, и Востен.

Прежде, чем отправиться назад, в Марегенбург, войско Хродира устроило тризну. Охотники наткнулись в примыкающем к Ольтербафу лесу на очень крупную, не меньше семидесяти голов, группу кабанов – как животные сумели уцелеть до этого момента, не попавшись марегам, было непонятно. Скорее всего, кабаны только сегодня пришли сюда, к Ольтербафу, с дальних лесных полян, где их подрастающие подсвинки уже успели сожрать всё, что только годилось в корм. Умелые охотники из ополченцев добыли так много кабанов, что на тризне казалось, будто мясо их бесконечно – стоило закончиться одной порции, как тут же подавали следующую. Кто-то из воинов даже пошутил, что, мол, раз кабан был изображен на сигмах марегов – то и охота на кабанов есть хорошее окончание похода на Марегенхем.

Отдохнув после тризны несколько часов, войско отправилось назад, в Марегенбург. В Ольтербафе остался Рудо с небольшим отрядом – принимать хозяйство.

Весь вечер дня, когда войско вернулось в Марегенбург, Хродир всё ещё молчал. Держал в руках кружку с густым травяным отваром на меду, врученным ему Востеном, изредка отхлёбывая из нее; кутался в теплую, зимнюю герулку – это несмотря на летнюю жару; сидел на лавке с солнечной, западной стороны терема и молчал.

И Ремул, и Фертейя, и Хелена, и Востен пытались говорить с ним – Хродир смотрел на них взглядом, полным понимания и какой-то странной, глубокой, тёмной мудрости – и молчал.

Фертейя было снова бросилась к Востену с претензиями – мол, второй раз едва не погубил Хродира своим колдовством. Жена рикса даже кричала о своем намерении наказать Востена. Хелена остудила ее пыл, довольно жестко сказав, что, учитывая место Востена среди людей Хродира, наказать мудреца может только один человек – сам Хродир, и, пока он жив, он и должен принимать такое решение; Фертейе же такого права никто не давал.

Хродир заговорил, лишь когда солнце скрылось за горизонтом, и на восточном краю неба показались робкие красавицы – вечерние звёзды. Рикс по-прежнему сидел на лавке, равнодушно глядя на перебранку сестры и жены, и продолжая прихлёбывать варево из кружки. Рядом с ним сидели Ремул и Востен – колдун довольно спокойно вдыхал пар от своей порции густого варева, заваренного им в особой кружке – с крышкой, в которой было проделано отверстие, служившее, видимо, как раз для выхода ароматного пара. Ремул же ерзал на скамье,