Хродир Две Секиры - Егор Большаков

Ремул долго раздумывал, приглашать ли кого-либо из ферранов. Несмотря на всё произошедшее, у него оставались приятельские связи в лимессарном легионе, да и отца с матерью, хотя бы формально, необходимо было на собственную свадьбу пригласить. Ничто, в общем-то, не мешало позвать даже Серпула – Ремул понимал, что между ними есть конфликт, но не вражда. Однако, хорошо подумав, Ремул решил ферранов не приглашать. С легионными приятелями он общался последний раз очень давно, и приглашение на свадьбу Ремула их бы сильно озадачило: они бы, возможно, и прибыли, проходи свадьба с цислимесной стороны или хотя бы у вопернов или тарутенов, но ехать аж в неведомый Марегенбург, на «дикую» территорию, им бы явно не захотелось. Да и не отпустили бы их со службы ради столь странного визита, или отпустили бы, но вместе с представителями «гильдии путешественников» и в сопровождении целой преторианской центурии. Приглашение родителям было направлять поздно: от Ферры до Марегенбурга добраться за две недели было нереально. Да и не только поздно, но и бессмысленно. Отец Ремула, Марк Ремул Ареог, недвусмысленно изложил свое отношение к женитьбе сына на таветке в письме, переданном через Серпула; мать же Ремула, Кесилия, ни за что не пошла бы против воли мужа, которого не только до сих пор любила, но и уважала его решения. Братья Квента были раскиданы по всей известной Ферре ойкумене, служа на преторских должностях в легионах и провинциальных администрациях, и вовремя известить, а тем более собрать их было невыполнимой задачей. Против того, чтобы пригласить Серпула, высказался сам Хродир, когда Ремул озвучил ему эту идею. Рикс не желал видеть того, по чьей воле едва не погиб, уйдя в морозную ночную пургу. Может, где-то глубоко в душе Хродир признавал, что достиг своего риксрата благодаря зимнему решению Серпула – но простить ферранскому чиновнику грубое вмешательство в дела вопернов и собственную судьбу не мог.

Пока Хродир встречал гостей, пока Хадмир размещал их и сопровождающих их людей в покоях терема Марегенбурга, миновал целый день – до самой церемонии оставалось еще два дня.

Гости, следуя общетаветской церемонии, привезли с собой по два дара. Один из них, так называемый «малый дар», вручался жениху по прибытию в дом отца жениха – но в данном случае в роли «отца жениха» выступал сам Хродир, а в роли дома – Марегенбург. Другой же из них – «большой дар» – необходимо было вручить после ритуала, на свадебном пиру.

Жених-чужеземец не считался в таветской среде чем-то вовсе невиданным, даже наоборот – осознав за века относительной изолированности племен опасность близкородственных браков, таветы охотно женились на иноземках и выдавали дочерей за иноземцев замуж – при определенных условиях, конечно. Это лет двести назад, при Туро Могучем, представить такое было сложно – еще бы, ведь приходилось отбиваться и от ферранской железной поступи легионов, и от кулхенского боевого безумия одновременно, что автоматически делало любых чужеземцев врагами. Тем не менее, все гости, кроме Харр и Скатира, знающих Ремула лично, проявили истинно таветский юмор, решив – каждый по отдельности – вручить ферранскому патрицию, внезапно превратившемуся в тавета, те вещи, которые «точно сделают его таветом». В итоге Ремул в один день стал обладателем двух роскошных герулок – правда, только с заделкой под шкуру, которую по обычаю надо было добывать самостоятельно; двух традиционных таветских ножей с искусно инкрустированными рукоятями, из оленьего рога и красного дуба – такой нож должен был носить при себе каждый свободный мужчина-тавет; и двух шикарных золотых гребней для бороды – среди таветов даже безбородые имели такие гребни, считавшиеся, наравне с ножом, обязательным мужским атрибутом. Скатир привёз чисто утилитарный, весьма полезный подарок – седло с новомодными стременами, сделанное вопернскими мастерами по ферранскому образцу; если честно, именно этот дар Ремул счел бы наиболее достойным, если бы не подарок ульфриксы. Харр, хорошо зная страсть Ремула к древним и необычным вещам, вручила Ремулу массивный серебряный браслет агафской работы – артефакт, хранившийся у волколаков, похоже, еще со времен, когда Фебул даровал своим жрецам волчье умение. Когда Ремул понял, что именно вручила Харр – он долго стоял с отвисшей челюстью, любуясь игрой света на светло-желтом камне, соединяющем торцы разомкнутого кольца, а затем обнял ульфриксу так, что та тихонько и довольно запищала. Ферран подумал, что, присутствуй Хелена при этой сцены – ревнивого укора ему было бы не избежать.

Вечером того же дня Хелена поймала Ремула на наружной галерее, опоясывающей верхний этаж терема. Чтобы соблюсти все положенные таветские обычаи, Ремул и Хелена временно – до ритуала – обитали в разных комнатах, хотя всем и было очевидно, что это простая формальность.

– Квент, – Хелена нежно взяла жениха за рубаху, якобы случайно ущипнув за сосок сквозь тонкую ткань, – мне тебе кое-что сказать надо.

Ремул улыбнулся и, обняв невесту за талию, нежно поцеловал в губы. Поцелуй продолжался, пока у обоих хватило дыхания.

– Говори, – сумел наконец-то оторваться от губ возлюбленной Ремул, – это что-то срочное?

Хелена помотала головой, и ее тяжелые, но пышные золотисто-пшеничные волосы рассыпались по плечам.

– Не то, чтобы срочное, – сказала она, – просто положенное перед свадьбой по Таво.

Ремул поднял брови – мол, продолжай.

– Когда рождается таветская девочка, – Хелена прислонилась спиной к высоким резным перилам, ограждающим галерею, – ей дают имя. Это имя знают лишь ее родители, а всем остальным сообщают другое имя – обычно, очень похожее на настоящее. Настоящее же имя самой девочке родители говорят, когда ей исполняется двенадцать и у нее начинается… в общем, когда она из девочки становится девушкой.

– И? – спросил Ремул, когда Хелена замолчала.

– И за день до свадьбы девушка должна сказать своё настоящее имя жениху, – продолжила Хелена, – помнишь, когда нас только представили друг другу, ты удивился, отчего у таветской девушки мирийское имя?

– Ну да, – нахмурился, вспоминая, Ремул, – я тогда удивился, но потом как-то привык. У вас же даже некоторые мужчины носят не таветские имена…

Хелена приложила палец к губам Ремула.

– На самом деле я не Хелена, – сказала невеста Ремула, – я привыкла к этому имени, меня всю жизнь так называли, но при рождении мне было дано иное имя.

Ремул смотрел в ее глубокие глаза, казавшиеся в вечерних сумерках не столько голубыми, сколько, скорее, синими. Какое же имя могли дать столь прекрасному существу при