Роковые женщины: яд или нектар. Как страх перед женской свободой создал архетип femme fatale - Алиса Р. Кудашева

братом основал во Франции журнал La Revue Blanche. Это было культовое издание «Прекрасной эпохи», как называли то время из-за расцвета науки и искусства. Тексты для журнала писали выдающиеся литераторы Гийом Аполлинер, Андре Жид, Марсель Пруст, Поль Верлен. Визуальной составляющей – обложкой и иллюстрациями – занимались в том числе Пьер Боннар и Анри де Тулуз-Лотрек. Вокруг издания образовалось своего рода сообщество известных творческих людей. Мизиа оказалась окружена талантами: прогуливалась с Малларме, давала советы композитору Дебюсси, праздновала успехи писательницы Колетт. Она помогала редактировать мужу тексты, вместе они посещали парижские концерты и выставки. Тулуз-Лотрек дважды изобразил ее в роли зрительницы в своих картинах: на одной работе Мизиа сидит в театре, на другой – в месте, похожем на ложу цирка.

Художники часто гостили у Натансонов в загородном доме, к их творчеству там относились легко, как к чему-то обыденному. Салфетки с рисунками Тулуз-Лотрека оказывались сметенными со стола вместе с крошками. Поэты присылали свои стихи вместе с подарками. Ко всему этому Мизиа относилась с удивительной непринужденностью, будто все так и должно быть: «Мысль о том, чтобы классифицировать, вставлять в рамки, хранить то, чем жизнь щедро одаривала меня день за днем, казалась смешной или кощунственной. Это все равно что засушивать самые прекрасные цветы, накалывать бабочку булавкой, делать чучела собак, которых я обожала, и стараться запереть в стакане луч солнца» [74].

Мизиа не была какой-то особенно красивой, но ее считали харизматичной. Она очаровывала, художники без конца писали ее портреты: изящную шею и красивые руки, большую грудь. Эдуар Вюйар признавался Мизии в любви, а Ренуар хотел нарисовать голой. Писатель Марсель Пруст нашел в ней прототип для своих героинь, композиторы Эрик Сати и Морис Равель посвятили свои произведения.

Когда дела у мужа стали идти хуже, за Мизией начал ухаживать Альфред Эдвардс. Согласно ее воспоминаниям, он чуть ли не обманом добился ее расположения: разорил Таде и предложил руку и сердце. Мизиа, хоть и не чувствовала к нему любви, выйти замуж согласилась. Ей стала доступна не просто богемная, но роскошная жизнь. У них даже была яхта, на которую приходил репетировать свои арии знаменитый тенор Энрико Карузо. Однажды он так надоел Мизии неаполитанскими песнями, что она его выставила: «Никогда не видела более пораженного человека. “Это уж слишком! – пробормотал он, ошарашенный, с глазами, вылезшими из орбит. – Первый раз останавливают меня… меня, Карузо! Великого, грандиозного Карузо!.. Меня, которого принцы коленопреклоненно умоляют открыть рот, вы просите его закрыть!..”» [74]

Творческое окружение разбогатевшей Мизии росло: старые друзья приводили к ней молодых и талантливых начинающих литераторов, музыкантов и художников. Она стремилась быть в самом центре событий культурной жизни и хотела познакомиться с каждой новой звездой парижской арт-сцены.

После расставания с Эдвардсом (конечно же, скандального – тот завел любовницу), Мизиа познакомилась с испанским художником Хосе Марией Сертом и разглядела в нем потенциал. В автобиографии она писала:

«Я угадала сокровище, какое таилось в нем, полном энтузиазма и жажды все познать, все вкусить, все схватить. Человек огромной культуры и знаний, он сделал свое сознание tabula rasa[23], чтобы каждую новую идею воспринимать с юношеской непосредственностью. Я воображала, что мы сможем сделать вдвоем, и была от этого в восторге» [74].

Вдвоем они много путешествовали, Серт увлекательно рассказывал ей о картинах. Она, казалось бы, должна была уже знать все об искусстве после жизни в окружении художников, но испанец научил замечать то, чего она раньше не видела. Мизиа внимала каждому его слову. Благодаря Серту она познакомилась с Сергеем Дягилевым, чью постановку «Бориса Годунова» посмотрела до этого несколько раз. Биографы Артур Голд и Роберт Физдейл указывают на их сходство: родились в России, воспитывались мачехами, мечтали о музыкальной карьере [75]. Также Мизии очень подходят слова Дягилева о себе самом: «я, во-первых, большой шарлатан, хотя и с блеском, во-вторых, большой шармёр, в-третьих – большой нахал, в-четвертых, человек с большим количеством логики и малым количеством принципов и, в-пятых, кажется, бездарность; впрочем, если хочешь, я кажется нашел мое настоящее значение – меценатство. Все данные кроме денег – mais ça viendra[24]» [76].

Отличие только в том, что у Мизии деньги как раз имелись, и она готова была поделиться ими с Дягилевым. Однажды под угрозой оказалась премьера «Петрушки»: перед началом спектакля, когда вся публика уже собралась, костюмер, которому не заплатили вовремя, пригрозил забрать все костюмы. Дягилев ворвался в ложу Мизии и попросил четыре тысячи франков. Она тут же поехала домой и вернулась с деньгами: показ легендарного балета состоялся. Покровительница творцов и создатель балетных Русских сезонов продолжали дружить. Мизиа была с ним в его последние часы перед смертью: примчалась к умирающему Дягилеву в Венецию, оплатила расходы на похороны и осталась практически без денег – пришлось закладывать цепочку с бриллиантами.

Люди из театральной среды говорили Мизии, что у нее есть актерский талант, писали для нее пьесы и звали репетировать. Однажды Серт вернулась к музыке, как утверждала в воспоминаниях – не ради себя. Хотела помочь пианистке Марсель Мейер. Та была не особенно популярна и не собирала больших залов, потому что предпочитала играть произведения современников, а не Листа и Шопена, которые были больше по душе широкой публике. Мизиа решила организовать совместный ужин-концерт в роскошном «Континентале», где собрался весь парижский бомонд. Это был триумф. Страницы Мизии переворачивал композитор Франсис Пуленк, а знаменитый артист и хореограф Серж Лифарь подталкивал вперед, чтобы она выходила на поклоны. После концерта Жан Кокто написал большую хвалебную статью:

«Нужно воздать хвалу пылким и глубоким женщинам, живущим в тени мужчин. Женщинам, от которых исходят драгоценные волны, побуждающие к таинству творчества. Невозможно вообразить золотые потолки Хосе-Мариа Серта, солнечные миры Ренуара, Боннара, Вюйара, Русселя, Дебюсси, Равеля, пророческие прожектора Лотрека, кристаллы Малларме, игру лучей заходящего солнца у Верлена и сияющий восход Стравинского без того, чтобы не возник образ молодой тигрицы, в лентах и бантах, с нежным и жестоким личиком кошечки, Мизии Серт.

Но когда я восхищался очарованием ложи в “Опера”, куда наша кудесница завлекала Ренуара и Пруста – одного из деревни, другого из постели больного, – я не знал, что этот гений, туманный, воздушный, который выражается то в дерзости, то в сооружении китайских деревьев с ветвями из перьев и жемчужин, я не знал, повторяю, что этот гений способен расширить свои границы до настоящей гениальности, что наш гений жизни – попросту гениальная пианистка» [74].

Тем не менее Мизиа решила не заниматься музыкальной карьерой и продолжила вдохновлять других. Встреча с ней стала важной, даже судьбоносной для Коко Шанель. Легендарная модельер сравнивала ее