Роковые женщины: яд или нектар. Как страх перед женской свободой создал архетип femme fatale - Алиса Р. Кудашева

В аспекте самореализации наиболее явно проявляются черты темной феминности. Это подавляемые и вытесняемые долгое время ярость и ненависть, которые не были своевременно осознаны и интегрированы, а потому прорвались наружу. Такие черты разрушения несут многие «темные» образы вроде богини Кали в индуизме или Инанны в шумерской мифологии. Эти мощные божества сперва немилосердно разрушают устаревшее и лишнее, расчищают место для нового, чтобы принести перерождение и новую жизнь. Как и женщины, которые смогли интегрировать злость на несправедливость своего положения и направили ее в творческое русло – в развитие своих идей и активную деятельность. Они стремятся разрушить не других, а внутренние и внешние (наложенные обществом) ограничения, патриархальные сценарии. Подлинное творчество жизни становится доступно тогда, когда получается не прятать и вытеснять, а изучать и принимать пугающие и сложные эмоции гнева, отчаяния, горя, ненависти. Как утверждает психотерапевт Кэролин Бейкер: «Мы не можем восстановить наши души или вернуть себе корни нашего творчества, пока не справимся с темной и разрушительной стороной феминности» [70].

* * *

Альма Малер, несмотря на стремления к творчеству в юности, осталась в истории как муза девяти великих творцов. Говорили, что у нее было особое чутье на талантливых людей. Причем в разных сферах: Альма была замужем за композитором, потом за архитектором, позже – за писателем. За гениальность она прощала им то, что считала недостатками. Первый муж – Густав Малер, например, имел еврейское происхождение, а Альма была подвержена антисемитским настроениям. Ее раздражал также запах избранника, манера говорить и произносить букву «р», предпочтения, беспокоило финансовое положение и совсем не нравились его сочинения. Кроме того, Густав был человеком непростым и сам предупредил об этом Альму. Дирижер и композитор – он много работал, все свое время и силы отдавая искусству. В ноябре 1901 года, по воспоминаниям Альмы, произошел разговор:

Вдруг он взорвался: «Не так-то просто быть замужем за таким человеком, как я. Я свободен и должен быть свободным. Меня нельзя ограничивать или привязать к одному месту <…>». Меня охватило чувство удушья. Он установил закон, не подумав свериться с моими чувствами. После минутного молчания я сказала: «Конечно, не забывайте, что я дочь художника и выросла среди художников, и, кроме того, я сама одна из них. То, что вы говорите, – для меня очевидно» [71].

Дальше между ними развивается страстное общение. Густав пишет: «теперь я живу, дышу и существую, только если думаю о тебе» [71]. Альма отвечает, что у нее есть «только одно желание, одна мечта: быть только твоей» [71]. Оба скрывают друг от друга сомнения: он не уверен, подойдет ли она на роль супруги, и беспокоится о разнице в возрасте (ему 41, ей 22), которая станет проблемой по мере его старения: «Что будет, когда осень моего плодородия уступит место зиме?» [71] У Альмы только недавно был бурный роман с учителем – композитором и дирижером Цемлинским, к которому она испытывала сильное влечение. С Малером все иначе.

Кроме того, именитый музыкант не проявлял интереса к творчеству возлюбленной. Альма, желавшая быть верной себе, решила намекнуть Густаву, что музыка важна для нее. В ответ получила двадцатистраничное письмо с его видением брака. Густав пояснял: в семье должен быть один композитор – и это он.

Конечно, Малер не хотел быть похожим на буржуа, для которых жена выполняла роль прислуги, но все же ей следовало заниматься хозяйством, а не творчеством. А что, если обоим в одно и то же время пришло бы вдохновение? Вся супружеская жизнь тогда пошла бы прахом. Нет, Густав хотел, чтобы Альма была женой, спутницей, которая избавила бы от повседневных забот, но точно не коллегой:

«Чувствуете ли вы, что это стало бы переворотом в вашей жизни, думаете ли, что пришлось бы отказаться от самой вершины существования, если бы вы полностью отказались от своей музыки, чтобы обладать моей и принадлежать мне?» [42]

Так амбициозная и страстная девушка оказывается перед выбором: замужество или развитие своих музыкальных талантов. В дневнике 20 декабря 1901 года, получив письмо, Альма написала:

«Мое сердце сбилось с ритма… оставить мою музыку – бросить то, что до сих пор составляло мою жизнь? Моей первой реакцией было – отказаться от него. Я заплакала – и тогда я поняла, что люблю его. Безумная от горя, я надела платье и поехала на “Зигфрида” – в слезах!.. У меня было такое чувство, будто холодная рука вырвала сердце из моей груди» [40].

Позже Альма утверждала, что Малер заставил ее отказаться от музыки. Но на самом деле он изложил свое традиционное и созвучное эпохе понимание брака и спросил, готова ли она на это согласиться. Еще какое-то время девушка сомневалась и металась: «да, он прав» сменялось на «нет, это возмутительно». В последующих дневниковых записях речь шла то о жарких поцелуях, то о страхе, что его возможные проблемы со здоровьем придавят ее тяжким грузом.

22 декабря Альма написала:

«Он прав, мы составляем хорошую пару: как огонь и вода – внешне и внутренне. Это точно! Но должен ли один из нас быть подчиненным? Разве невозможно с помощью любви соединить две фундаментально противоположные точки зрения в одну?» [40]

23 декабря – запись об официальной помолвке, 24 декабря – «Я не могу ни думать, ни действовать четко. Все начинается и заканчивается Густавом» [40].

Дальше напряжение нарастает, им все больше хочется проводить время вместе и все меньше расставаться. «Зачем эти кошмарные условности? Почему я не могу просто к нему переехать? Без свадьбы в церкви. <…> Я теперь распускаю волосы – ему это нравится – наши тела требуют соединения. <…> Еще 90 дней!» [40].

В итоге в марте Альма венчалась, уже будучи на втором месяце беременности, и это, по воспоминаниям, повлияло на ее психологическое состояние. Медовый месяц в Петербурге стал не самым идеальным началом совместной жизни: девушка испытывала много раздражения, Густав же мучился мигренями. Привыкшая к свободе, Альма тяжело подстраивалась под строгий распорядок, в соответствии с которым жил ее муж. Нужно было открывать ему дверь, подносить суп и не разговаривать во время ужина, чтобы не отвлекать от творческого процесса, который в голове композитора не останавливался ни на минуту. В отпуске за городом Малер запирался в отдельном домике и писал музыку. Альме нужно было сопровождать его на прогулках в дождь и в зной, оберегать уединение творца и тишину и оставаться хорошей хозяйкой. Кроме того, в семье не хватало денег: Малер так самозабвенно помогал