Лесной Дозор 3 - Александр Вольт

еще на прогалине, сказал, что ему надо срочно проверить берлогу, и был таков. Я его не винил. Миша за этот день перевидал столько, что хватило бы на три медвежьих жизни.

Наира пошла с нами. Она заявила, что бросить меня наедине с «этим» она не может, потому что я с «этим» явно не справлюсь, и вообще у нее теперь вопросов больше, чем ответов. Я видел, как она поглядывает на сверток у меня на руках, и глаза у нее при этом лучились от умиления, хотя лицо она старалась держать строгое.

Поэтому она и ехала рядом со мной на гравиборде со скоростью пешего шага, ведь втроем нам уже точно никак бы не удалось на нем доехать. Навернулись бы где-нибудь по пути, не дай бог мелкого бы разъярили, и тогда… что тогда, даже думать не хотелось.

В бункере я первым делом затопил печку, потом положил У-ука на стол и раскрыл аптечку. Тут малыш и проснулся. Уши встали торчком, глаза открылись оба сразу, и он уставился на потолок.

— Ой, — сказал он. — А где это я?

— У меня дома, — сказал я. — Лежи и не дергайся. Сейчас будем твою ручку лечить по-настоящему.

Занозу-то я вытащил, но рана осталась, и на вид была крайне плохая. Я срезал ножницами шерсть вокруг нее, и малыш смотрел на это дело с неподдельным интересом. Под шерстью обнаружилось нагноение вокруг дырки от копья. Хорошо хоть кость цела.

— Сейчас будет щипать, — предупредил я.

— А что такое щипать?

Я чуть не хмыкнул.

— Сейчас узнаешь.

Перекись зашипела на ране белой пеной, и У-ук взвизгнул и дернулся, но тут в дело вступила Наира. Она села рядом со столом, подалась вперед и начала его отвлекать. Показывала пальцем на свои уши, на лампу, на кастрюлю на печке. И малыш, который, как я заметил, думать про две вещи одновременно не умел, забыл про лапку и уставился на нее.

— А почему у тебя уши длинные? — спросил он.

— Переведи, — сказала мне Наира.

— Спрашивает, почему у тебя уши длинные.

— Скажи, что у меня красивые уши, и все.

— У нее красивые уши, — перевел я. — Лучшие уши в этом лесу.

— Почти как у меня! — обрадовался У-ук и тут же сморщился, потому что я как раз промывал рану. — Ой! Щиплет! Ты сказал, будет щипать, и оно щиплет! Ты честный!

Я промыл, обработал края и заложил мазь с антибиотиком. Сверху бинт восьмеркой, как учил еще дед Тимофей, и малыш терпел, потому что Наира в это время показывала ему, как она умеет шевелить ушами. По очереди. У-ук был поражен до глубины души.

— А я так не умею! — сказал он с завистью. — У меня только сразу оба!

— Ну вот и все, — сказал я, закрепив конец бинта. — Теперь точно болеть не будет и и скоро заживет.

А если я еще потом «Исцеление» использую, так и вообще все пройдет…

Малыш сел, поднял забинтованную лапку и стал ее разглядывать, вертя и так и сяк. Потом понюхал. Тронул языком, сморщился и сунул мне под нос.

— Не болит, — доложил он. — Совсем не болит! А что это белое? А зачем белое? А как я здесь оказался? А кто ты такой? А где мама с папой? Я кушать хочу!

Вопросы посыпались из него ворохом, и я не сразу понял, на какой отвечать первым. На вопрос про маму с папой отвечать вообще не хотелось, потому что ответа у меня не было.

— Ты недавно Олежкой пообедал, — буркнул я себе под нос, вставая и двигаясь к холодильнику. Ну как недавно. Дня четыре назад.

Я достал палку колбасы и кинул ему. Малыш поймал обеими лапами, повертел, обнюхал и поднял на меня глаза.

— А что это такое? А как его есть? А это съедобное? Я такого не ел.

— Колбаса, — сказал я. — Ее есть можно. Кусай.

Он куснул. Глаза его сделались круглые, уши встали дыбом, и следующие полминуты я наблюдал, как палка колбасы исчезает со скоростью, которой позавидовал бы и Миша. Он ел ее вместе с оболочкой и, кажется, вместе с веревочкой. Зрелище было впечатляющее и слегка тревожное.

А я стоял, смотрел на него, и меня вдруг накрыло. Вот сидит себе мохнатый зверек и засыпает тебя вопросами, и весь мир для него новый и интересный. Игорек в его возрасте был точно такой же. Возраст почемучки, называется. Только Игорек спрашивал, почему небо синее и куда девается вода из ванны, а этот спрашивает, почему снег синий и как он попал в этот мир. Я тогда молодой был и отвечал Игорьку как попало, лишь бы отстал. Мне казалось, что отвечу потом, а потом малой вырос и как-то уже не до того было.

Я скосил глаза и увидел, что Наира сидит и умиляется. Она смотрела, как У-ук доедает колбасу, и уши у нее были розовые, а на губах гуляла улыбка, которую она даже не пыталась прятать. Поймала мой взгляд, смутилась и сделала строгое лицо, но было поздно. Я все видел.

— Так, Наира, — сказал я. — Он у тебя пока поживет.

Лицо у нее сделалось кислее некуда.

— У МЕНЯ⁈ Да я ж его даже не понимаю!

— Ничего страшного, — сказал я. — С детьми маленькими тоже коммуникацию налаживать приходится посредством жестов и эмпатии. Так что приловчишься.

— Да у меня даже детей не было! Я ж ничего об этом не знаю!

— Пеленки ему точно менять не надо. А ко мне если проверка нагрянет, то шороху будет столько, что уеду на нары первым рейсом. А у тебя, я так заметил, только гости из резервации бывают, а проверок нет.

Она что-то пробурчала себе под нос на своем, и по интонации я понял, что это было что-то очень выразительное.

— Что-что? — спросил я.

— Ладно, — снова буркнула она, надув губы и щеки. — Но мы придумаем, куда его деть.

— Логично вернуть его домой, — сказал Бу.

Бу все это время стоял у печки, и я про него почти забыл. У-ук, между прочим, нет. Он то и дело косился на камень, словно пытался вспомнить где его видел.

— Логично, — согласился я. — Но ты знаешь, где его дом?

— Надо подумать, — ответил Бу.

— Ты пока еще не решил, что с Разломом делать. И тебе явно не до малышни будет, — ответил я.

— Верно. Но я все равно подумаю, — настоял он.

— Вот и думай, — сказал я. — А пока он поживет у Наиры. Завтра отнесу.

— Почему завтра? — насторожилась Наира.

— Потому что сегодня уже ночь, а