Лесной Дозор 3 - Александр Вольт

— Егор, у меня нет головы в твоем понимании, но я однозначно испытываю мигрень, — тут же подал голос Бу. — Как его замолчать?

— А у вас что, — прохрипел я и прокашлялся, — все младенцы сразу умными рождаются и не задают тонну вопросов?

— Да.

Ладно, не такого ответа я ожидал. Проверить это утверждение я не мог, но Бу всегда говорил то, что и имел в виду, и порой мне казалось, что функция вранья в нем попросту не предусмотрена.

Я доковылял до кухни, глотнул воды из чайника и почувствовал себя на четверть живее. Спина ныла, мышцы кистей, предплечий, да и всего тела сегодня явно расплачивались за вчерашнюю «Силу Зверя». Вот тебе и последствия, Егор. А надо было спросить у системы, какие у нее эти самые… как их… дебаффы, вот!

Ладно, быть крепким задним умом очень здорово и полезно, но надо бы делами насущными заняться.

— Так, мелкий, а ну ходь сюда, — подозвал я У-ука.

— Кто, я? Я не мелкий! Я вона какой большой бываю!

Он поднял лапы вверх и принялся издавать по-детски рычащие звуки, пародируя свою вторую ипостась. Уши при этом воинственно торчали, хвостик-сосиска ходил из стороны в сторону, и страшно было ровно настолько, насколько бывает страшно от котенка, объявившего себя тигром.

— Так, второй вопрос. А как вы вообще друг друга понимаете?

— Речь его народа довольно примитивна и очень быстро поддается изучению, — отозвался Бу, — так что, послушав его менее суток, я практически полностью понимаю весь набор слов. К отсутствию восторга, говорит он много. Материала хватает.

— А ты его откуда понимаешь? — обратился я к все еще вышагивающему У-уку.

— А? Ты мне? — он остановился и развернулся в мою сторону, после чего приложил указательный палец к подбородку, задрав голову вверх. — Не знаю. А почему я не должен его понимать?

— А почему должен? — ответил я, разведя руками. — Вы ж с разных миров.

— М-м-м… — протянул мелкий задумчиво. — Не знаю. Просто понимаю, и все.

— Он провел на нашей планете достаточно много времени, — ответил Бу. — Смею предположить, что тоже неосознанно выучил.

— Достаточно много это сколько?

— Много, — ответил Бу.

— Очень конкретный ответ, — сказал я, закатив глаза.

— Никто не знает, но слухи о нем были еще в те времена, когда я был вот таким, — он поднял переднюю лапу и показал примерно сантиметров десять от пола.

— И сколько с тех времен прошло лет? — озадачился я, представляя, как много должно понадобиться времени, чтобы Бу из куска щебенки вырос в неподъемный валун на лапках.

Бу качнул корпусом.

— Я уже говорил, что наши познания о времени и его отсчете различаются, так что сказать точно не могу. Самое подходящее слово «много».

Я вздохнул и сдался. Вот и пойми их. Один время не считает вовсе, второй, судя по всему, старше камня, а скачет по бункеру как первоклашка на перемене. Веселая у меня компания подбирается, ничего не скажешь.

— Так, иди сюда я сказал. Дай лапу гляну.

Ушастый тем временем уже нарезал круги по бункеру, заглядывая под каждый угол, суя нос за каждую дверцу, благо хоть грызь все подряд и ссать по углам перестал.

Со вчерашнего вечера он, судя по всему, отдохнул на славу, набрался сил и был готов познавать мир дальше со всей своей неуемной прытью. Даже интересно, как он теперь воспринимает все вокруг, когда изнутри его больше не грызет агония. Раньше-то он этот мир видел сквозь сплошную пелену боли, а теперь каждая кастрюля ему праздник.

У-ук подскакал и с готовностью протянул забинтованную лапу. Я глянул на бинт и остался доволен. Восьмерка сидела как положено, край не тронут, ни следа зубов. Я ведь вчера сказал ему бинт не грызть, и мелкий сдержался. Не может не радовать.

— Терпи, сейчас глядеть будем, — предупредил я и стал разматывать.

Бинт сходил виток за витком, и малой следил за процессом с таким вниманием, будто я фокус показывал. Последний слой чуть присох, я отмочил его теплой водой и отлепил. Рана открылась, и я склонился к ней поближе, поворачивая лапку к свету.

А ведь получше. Заметно получше. Опухоль спала на добрую треть, краснота по краям побледнела, из багровой сделалась розовой, и сочилось из раны уже чисто сукровицей, а не тем вчерашним ужасом.

— Ну, дела твои идут на поправку, — сообщил я, доставая перекись. — Сейчас пощиплет, ты уже в курсе.

— Я потерплю! — гордо заявил У-ук и на всякий случай зажмурился заранее, прижав уши.

Перекись зашипела, малой пискнул, дернулся, но лапу не отнял. Я промыл, просушил краем бинта, заложил свежую мазь и замотал новой восьмеркой. Мелкий терпел и только сопел на весь бункер, а когда я закрепил кончик, тут же сунул лапу себе под нос и обнюхал со всех сторон.

— Белое! Опять белое! Новое белое!

— Новое, — подтвердил я. — И его тоже не грызть. А теперь собираемся. Пойдем к длинноухой.

— К длинноухой! — возликовал У-ук и в один прыжок оказался у меня на плече. — А у нее дома есть та штука, что ты вчера мне давал?

— Колбаса? — уточнил я.

— Колбаса!

— У нее дома есть каша, — сказал я, снимая его с плеча. — И травки всякие, корешки, грибочки. Не пропадешь.

Вообще, учитывая кулинарные таланты Наиры, то малой точно там не будет с голоду пухнуть, это уж однозначно. Я как вспоминаю ее пирожки с капустой или ужин, который она готовила у меня в бункере, так слюни сами во рту собираться начинают.

Завтракать я не стал, только чаю хлебнул на дорожку. Оделся, закинул автомат за спину, сгреб мелкого на руки, и мы вышли в утро.

Лес встретил нас тишиной. Причем такой, какой я, пожалуй, за все время здесь не слыхал. Морозец стоял легкий, небо сияет. Я нарочно взял маршрут в обход Разлома — глянуть, как он там, и не пожалел. Черный туман в расщелине лежал смирно, низко, едва курился над краем. Турели на вышках дремали, поводя стволами по дежурному кругу.

Я шел, хрустел снегом, и думал вот о чем. О вчерашнем теперь можно догадаться, только если добрести до Каменных Падей. Там останки Олежки у пещеры, там ворох веток с увядшим мухомором и земля разворочена лозами на две сажени вглубь. Вот и вся память о побоище.

Лес не знает, что такое траур. Он хоронит своих молча, укрывает белым по зиме, зеленью летом, и живет дальше. Просто так он устроен, и Лешрак это устройство знал лучше нас всех, потому и ушел, отдав себя до последней капли, не