Лесной Дозор 3 - Александр Вольт

А у меня в нагрудном кармане лежала веточка, которую я подобрал от него, уходя домой, и я нет-нет да и трогал ее через ткань перчаткой.

У-ук первую половину дороги вертел головой во все стороны и сыпал вопросами. Почему деревья колючие. Почему у меня пар изо рта. Куда идет вон та цепочка следов, и кто ее хозяин. Про следы я ему отвечал охотно и подробно — заяц петлял от лисы, вот скидка, вот сметка, тут ушел, молодец косой. Малой слушал, распахнув глаза, и на третьем объяснении вдруг заявил, что я самый умный из всех бесшерстных, которых он видел. Я хмыкнул и уточнил, сколько бесшерстных он видел вообще. Он честно посчитал на пальцах и сказал, что двоих, меня и длинноухую.

Я не сдерживаясь, расхохотался.

Ну спасибо и на том. В таком рейтинге первое место я, пожалуй, удержу.

Вторую половину пути он продремал у меня за пазухой, пригревшись, и я шел, стараясь ступать ровнее, чтоб не тряхнуть.

Бункер Наиры показался из-за елей. Над трубой вентиляции курился парок. Я поднялся по ступеням и постучал костяшками по железу.

За дверью протопали шаги, лязгнул засов, и створка отворилась. Наира стояла на пороге в домашней неизменной черной майке и штанах, с волосами, собранными в небрежный узел, и из помещения пахло травяным отваром.

— Явились, — сказала она, выискивая глазами сверток у меня на руках. — Заходите, а то застудите мне мелкого.

— И тебе доброго утречка, хозяюшка, — хмыкнул я, перешагивая порог.

В тепле У-ук немедленно проснулся, высунул нос из-за пазухи, повел им, оценил незнакомые запахи, и завозился так, что удержать его стало делом безнадежным. Я наклонился и выпустил засранца на пол.

Все. Только его и видели.

Мелкий сорвался с места и понесся по чужому бункеру. Сунул нос под деревянную лавку. Обнюхал корзину с клубками. Встал столбиком перед стеллажом, где рядами висели новые пучки сушеных трав, и уши его заходили как локаторы. Чихнул от какой-то травки, сел от неожиданности на хвост, тут же вскочил и помчался дальше, к печке, к колбам, к сапогам в углу.

— Ой! А это что? А это трогать можно? А почему тут все пахнет? У тебя дом пахнет, а у него дом не пахнет!

— Что он говорит? — спросила Наира, следя за этим вихрем со смесью ужаса и умиления на лице.

— Говорит, что тут ему нравится больше, — перевел я, стягивая шапку.

— Врешь, — хмыкнула она.

— Ни капли.

Мы стояли рядом и смотрели, как мелкое иномирское существо, перенесшее целый конвой с караваном и отряд рейнджеров черт знает куда, суетится, все изучает и ведет себя как настоящий ребенок, потому что таковым он, как оказалось, и являлся.

— И что нам с ним делать? — спросила эльфийка.

— Не имею ни малейшего понятия. Но надо узнать, как вернуть назад караван и рейнджеров, если они еще живы.

Наира едва заметно дернула бровями.

— Хотелось бы верить, что так.

Постояли молча.

— Так, хватит носиться, — Наира решительно хлопнула в ладоши. — Раз уж ты теперь мой постоялец, будем тебя кормить. Егор, сажай его за стол.

Сажать никого не пришлось. Слово «кормить» У-ук, похоже, выучил еще вчера, потому что его беготня прекратилась, и через секунду мелкий уже сидел на табурете, сложив лапки на столе. Не хватало только дать вилку с ножом в каждую руку, и чтоб тарабанил по столу с требованием обеда, как в мультиках. Уши торчали, нос ходил ходуном, глаза следили за каждым движением хозяйки.

Наира сняла с плиты кастрюльку, наложила в глиняную миску каши, полила сверху немного масла и поставила перед гостем.

— Кушай, маленький.

У-ук сунул нос в миску. Понюхал. Отодвинулся. Снова понюхал, зачерпнул лапкой, лизнул и сморщился всей мордочкой так, будто ему лимона предложили.

— Это не колбаса, — вынес он приговор. — Я хочу колбасу. Колбаса вкусная, а это… никакое. Почему нельзя колбасу?

— Что он сказал? — спросила Наира.

— Сказал, что каша пресная, и потребовал колбасу, — честно перевел я.

— Ах вот оно как, — эльфийка сощурилась, и в глазах ее зажегся огонек. Огонек военной хитрости. — Колбасу ему. Ну-ка, дай сюда миску.

Она забрала кашу, повернулась к нам спиной и заработала у разделочной доски. Нож простучал дробью, и я разглядел, как она строгает колбасу кусочками мельче ногтя, а потом старательно вмешивает их в кашу, ложку за ложкой, да еще и приминает сверху, чтоб не видно было. Обернулась она с самым невинным лицом, на какое способна девяностолетняя эльфийская дева.

— Специальная каша, — объявила она, ставя миску на стол. — Охотничья. Такую только самым смелым дают.

Я перевел слово в слово. У-ук недоверчиво сунул нос, и тут ноздри его дрогнули. Он зачерпнул, попробовал, замер, и уши его медленно поднялись торчком.

— Тут колбаса! — восторженно объявил он. — Она прячется! Я ее нашел!

И пошло дело. Малой уплетал так, что за ушами трещало в прямом смысле. Он вылавливал кусочки колбасы, а с ними, сам того не замечая, наворачивал и кашу. Наира стояла, победоносно сложив руки на груди.

— Учись, дозорный, — шепнула она мне.

— Это называется обманом, но в нашей ситуации хитростью, — шепнул я в ответ. — Но работает, признаю. А говоришь, что матерью никогда не была. Вон, гляди, как сразу сообразила

Пока мелкий был занят миской и никуда не скакал, я решил, что лучшего момента для разговора не будет. Сел напротив, положил локти на стол.

— У-ук, а расскажи-ка мне вот что. Как ты прыгаешь? Ну вот это твое, когда ты был большой и исчезал в одном месте, а появлялся в другом. Как оно у тебя выходит?

Малой прожевал, облизал лапку и пожал плечами. Жест этот он, подозреваю, перенял у меня еще вчера.

— Как-как. Прыгаю и все. Это все наши умеют. Мама умеет, папа умеет, и я умею. Только я плохо умею, — он вдруг посерьезнел, и уши его приопустились. — Этому учиться надо долго-долго. Мама с папой учат, показывают, куда можно прыгать, а куда нельзя, и как далеко, и как назад вернуться. Все от старших к младшим передается. А я еще не выучился. Меня только начали учить. Поэтому я прыгал куда попало и назад дорогу не нашел.

Я тяжело вздохнул.

Вот оно как, значит. Сила есть, а управлять ею дитя не умеет, и научить некому. Все их умение живет в семье, от родителей к детям, как у нас ремесло в старых родах. И выходит, что вернуть его домой сможет только тот, кто сам знает дорогу. А дорогу знают мама с папой, которые неизвестно где