Японская анимация. От кабуки и камисибай до студии «Гибли», Миядзаки и Такахаты - Анна Голда

В сцене, когда старейшина енотовидных собак напутствует молодняк о том, как важно соблюдать осторожность и не выдавать свое присутствие людям, появляется уже знакомый нам театр камисибай. Отрывок любопытен по своей природе и цели. Вместо этой сцены могло быть что угодно — просто выразительный рассказ, рассказ «в облаке» с воображаемой сценкой-отступлением или просто нарисованная схема, не задействующая театральную раму. Однако Исао Такахата поступает с присущей ему любовью к различным формам японского искусства и вводит в повествование именно камисибай. Такая традиционалистская вставка позволяет ему усилить связь тануки с Японией прошлого, частью которой они неизбежно являются, — фантастические зверьки в его ленте вынуждены бороться за жизнь в период разрастающихся городов, они олицетворяют собой многое из того, что уходит. Конечно, к концу ленты некоторые тануки с трудом сумели приспособиться к изменившемуся миру — но, увы, не все.

Второй план и ночной парад Хякки яко в мультфильме наводнены многочисленными и разнообразными чудищами-ёкаями. В одной из сцен, где двое пожилых мужчин сидят и выпивают, ведя довольно забавный диалог, за их спинами мелькает несколько десятков таких существ. Очень детально можно рассмотреть, например, рокурокуби (букв. «шея как гончарный круг») — похожих на обычных женщин ёкаев, способных по ночам удлинять свои шеи, изменять лица и пугать людей. Такахата использует их устоявшуюся иконографию, которую можно встретить, например, во фрагменте манги Кацусики Хокусая с изображением трехглазого монстра, монаха-музыканта и, собственно, рокурокуби — это женщины с одеждой и/или прической, относящейся к периоду Эдо, и колоссальной длины шеями, извивающимися подобно змеям. Не менее выразителен образ цутигумо (букв. «земляной паук») — чудища с телом тигра, демоническим лицом и конечностями паука, визуально исполненного так же, как на гравюре Утагавы Куниёси (1798–1861)[50]. Или сиримэ — ёкай, имеющий глаз на месте анального отверстия. Условно к этой же категории можно отнести то и дело мелькающих в кадре демонов они, занимающих промежуточное положение между ёкаями и ками. Внешние атрибуты этих существ испытали влияние китайской буддийской демонической иконографии — они описываются как антропоморфные чудища с клыками, бычьими рогами и в набедренной повязке из шкуры тигра[51]. В нескольких эпизодах встречается большое количество обширного подвида ёкаев — цукумогами, оживших старых вещей, способных на активные действия. Так, неоднократно появляется каракаса-обакэ (или каса-обакэ) — зонтик с ногой, ртом и одним глазом. Каракаса-обакэ получил распространение еще в период Эдо и тогда обладал вариативной иконографией — мог иметь разное количество конечностей и глаз, птичьи лапы вместо человеческих ног и т. п. В ХХ веке образ продолжает использоваться как элемент городских легенд, современного фольклора. В работах Сигэру Мидзуки каракаса-обакэ имеет вид старого зонтика на одной ноге, с большим глазом и высунутым языком. Этот же образ мы наблюдаем в мультфильме Ghibli.

Среди других цукумогами встречаются и бакэ-дзори — традиционная японская соломенная сандалия дзори, которая оживает, если за ней не ухаживать. Дизайн Такахаты копирует фрагмент свитка с различными цукумогами, датируемого периодом Муромати (1336–1573), где изображен в том числе и бакэ-дзори. Или же тётин-обакэ — дух традиционного японского бумажного фонарика тётин, который делается из тонкого бамбукового каркаса, бумаги и свечи. Как правило, тётин-обакэ имеет лицо и широко раскрывающийся рот-дыру. В мультфильме адаптирован образ, созданный Кацусикой Хокусаем, — двуглазый фонарик с большим ртом, маленькими прорезями вместо носа и в окружении тонкого дымового шлейфа от свечи. Наконец, мелькает в кадре и третий тип обакэ — привидения юрэй (букв. «потусторонний, неясный дух»). Режиссер представляет их бесплотными духами без ног, что соответствует чаще всего встречающейся в гравюрах иконографии[52].

Приведенный перечень обакэ из мультфильма Такахаты далеко не исчерпывающий, однако мы рассмотрели чудищ всех основных типов и можем отметить другие значимые иконографии. Помимо разнообразной японской нечисти, в ленте встречаются персонажи смешанного китайско-японского (а в ряде случаев и индийского) происхождения, такие как тэнгу — живущее в горах крайне антропоморфное существо с красным лицом, длинным носом и крыльями. Или же Ситифуку-дзин (Семь богов счастья), которых Такахата делает единого золотого цвета, опираясь при этом на образцы разновременных статуй, фигурок нэцке и гравюр с этими божествами. Для вставок с изображением Амиды Нёрай[53] и его небесных спутников использованы визуальные решения периода Хэйан, иконографии скульптур и росписей из Зала Феникса буддийского храма Бёдо-ин неподалеку от Киото — Будда Амида на лотосовом троне с характерной спинкой и небесные музыканты среди облаков в развевающихся одеждах.

Подобных отсылок Такахата делает множество, вплоть до цитирования изображений с двустворчатой ширмы «Бог ветра и бог грома» работы Тавараи Сотацу (1600–1643) с изображениями бога грома и молнии Райдзина и бога ветра Фудзина, предстающих в ленте «Помпоко: война тануки в период Хэйсэй» в развевающихся одеждах и в окружении своих стихий. Интересны включения, которые носят системный, повторяющийся характер. Герои свитков «Тёдзюгига» («Веселые картинки из жизни животных») впервые появляются у Такахаты именно в одной из сцен «Помпоко»; спустя много лет мы с ними опять встретимся в «Сказании о принцессе Кагуя» и еще одном проекте.

Интересно, что живописным и графическим наследием Такахата не ограничился, обращаясь также и к объемно-пространственным видам искусства. Обучаясь умению оборотничества, тануки превращаются… в собственные статуи, в игрушки дарума и даже в фигуры гибрида рыбы с драконом или тигром сятихоко — такие украшения-обереги ставят на крышах японских храмов и замков; считается, что эти водные духи могут уберечь от пожара или потушить его.

Архитектура представлена здесь тоже самая разная — помимо уютных синтоистских святилищ и городской жилой застройки, в одной из сцен с иллюзиями тануки можно заметить даже удивительное соседство японского замка Химэдзи (1333–1346) и российского храма Василия Блаженного (1555–1561).

Кроме многочисленных обращений к богатому пласту национального искусства, «Помпоко» интересен еще и тем, как в нем проявился дух экспериментаторства Такахаты. Мы уже сталкивались с «двойной» стилистикой в вышедшем ранее «Еще вчера», но с лентой про тануки Такахата заходит дальше, отчего манера изображения главных героев в мультфильме многократно меняется в зависимости от изменений тона повествования. Стилистик здесь уже три: самая гротескная — для комических сцен, наиболее близкая к действительности — для сцен драматических и «базовая», умеренная — для основного повествования. Явный интерес режиссера к более стилизованной и гротескной анимации найдет яркое продолжение в его следующей работе, «Наши соседи Ямада».

Последний занимательный аспект, на который хотелось бы обратить внимание, — то, как точно соотносятся образы и индивидуальные черты тануки в их «стандартном» дизайне с их «человеческими» версиями. Помимо потрясающе карикатурных старейшин, аниматоры изобразили и молодняк так, что типажи персонажей легко