Тайна Папы О - Сания Шавалиева

Клинт нахмурился.

— Вы думаете, она у меня?

— Нет? Да? Понимаю, понимаю! — развел руками режиссер. — Но Аннушка у нас главная героиня. Ее зрители утвердили! Дети писали письма. Родители покупали журналы. Продюсер подписал договор. Я не могу просто взять и заменить героиню. На ней весь фильм держится. И особенно бюджет.

Он вдруг погрустнел и опустил руки.

— Умоляю, верните девочку, а? По-хорошему. Ох… чайку бы. Совсем меня утрясло в вашей машине. Не понимаю, как они уговорили меня залезть внутрь. Я человек кабинетный. Я даже на качелях нервничаю.

— Хорошо, — сказал Клинт. — Я вам всё расскажу. А лучше покажу.

Режиссер поднял голову.

— Покажете?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Игорь Модестович обрадовался и трусцой кинулся к дому, где светилось окно.

— Нам в другую сторону, — сказал Клинт.

Режиссер остановился.

— То есть как в другую?

— Если не хотите, я только за.

Игорь Модестович вздохнул, всплеснул руками и сказал с отчаянной храбростью человека, которому уже поздно отказываться:

— Да. Я на всё согласен. Только вы идите не очень быстро. У меня дыхание не спортивное.

Они пошли.

Сначала мимо дома, мимо старой бочки, мимо забора. Потом через огород, где ботва цеплялась за штанины, а сухая земля хрустела под ногами. Потом тропа нырнула в кусты, и двор сразу пропал.

Игорь Модестович шел за Клинтом и сначала старался держаться бодро.

— Прекрасная натура, — шептал он. — Очень выразительная. Если пустить легкий туман, подсветить сбоку, дать музыку… Только не слишком страшную. Детям ведь надо, чтобы страшно, но с надеждой.

Потом он споткнулся о корень.

— Ай!

Потом о второй.

— Ой!

Потом наступил на что-то мягкое.

— Это что было? — ужаснулся режиссер.

— Мох, — сказал Клинт.

Они шли долго. Тропа то поднималась, то спускалась, то вдруг исчезала между камнями. Клинт находил ее снова по каким-то одному ему понятным признакам: по примятой траве, по светлому пятну лишайника, по сломанной веточке.

Игорь Модестович за это время успел вспотеть, запыхаться и сто раз отругать себя за эту авантюру.

— Вы всегда так ходите? — спросил он наконец.

— Как?

— По местам, где нормальный человек сразу начинает писать завещание.

— Не всегда.

— Это утешает.

— Иногда бывает хуже.

— Это уже не утешает.

Клинт остановился.

Лес впереди редел. Между стволами показалась серая пустота. Воздух стал холоднее. Запахло камнем, сыростью и глубиной.

Режиссер тоже остановился, но не сразу. Он сделал еще два шага, наткнулся на спину Клинта и тихо спросил:

— Пришли?

— Пришли.

Они вышли к расщелине.

Глава 23. Как сказать правду, которая хуже лжи

Даже в темноте она была страшной. Особенно в свете луны. Расщелина лежала в земле длинной черной раной, и от этого становилось не по себе. Края обрывались вниз почти отвесно. Где-то далеко внизу белела полоска тумана. Камни казались маленькими, как хлебные крошки.

Игорь Модестович подошел ближе, но не слишком. Потом всё-таки наклонился и сразу отшатнулся.

— Ох, мама родная…

— Смотрите туда, — сказал Клинт и показал на дальний край обрыва. — Оттуда летела орлица. Ее зовут Мама О. В когтях у нее была Сверток из кружевного одеяла. Потом она… потом на неё напала стая черных воронов, и Мама О обронила свёрток в пропасть.

Режиссер моргнул.

— Обронила?

— Да.

— Туда?

— Да.

Игорь Модестович снова посмотрел вниз.

На этот раз он не сказал ничего. Совсем ничего. Даже руками не всплеснул. Просто стоял и смотрел в темную глубину.

А Клинт вдруг понял, что режиссер не такой уж смешной.

Толстенький, помятый, суетливый — да. Почти смешной. Но сейчас перед ним стоял не человек с бюджетом, с громкими словами про зрителей и прокат. Сейчас перед ним стоял взрослый, которому другому взрослому придется сказать самое трудное: что случилась беда.

И беда была очень глубокой.

— Я не понимаю, — прошептал Игорь Модестович. — Я не понимаю, как ей это сказать.

Клинт пожал плечами.

— Вот и я не смог.

Они постояли еще немного. Над расщелиной тянулся холодный ветер. Он шевелил траву на краю и будто перебирал ее невидимыми пальцами. Где-то внизу сорвался камешек. Он долго падал, стукаясь о стены, а потом пропал в тишине.

Игорь Модестович снял шляпу. Под шляпой волосы у него были взъерошенные и жалкие.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

Он надел шляпу, но шляпа села косо. Поправлять ее он не стал.

Назад они шли молча.

И это было, пожалуй, самое удивительное за всю ночь. Потому что Игорь Модестович, как выяснилось, умел молчать.

Тропа темнела под ногами, ветки цеплялись за рукава, ночные птицы ухали вдалеке.

Клинт шел впереди и время от времени придерживал ветки, чтобы они не хлестнули режиссера по лицу.

— Значит, вы говорите, орлица? — наконец спросил Игорь Модестович. — Мама О?

— Да.

— Я бы сказал, что это прекрасный сюжет, если бы не эта беда, — тихо сказал режиссер. — Мама О… Аннушка… главная героиня… лицо проекта… надежда проката…

Он потер лоб.

— И, если честно, моя последняя возможность не уйти снимать рекламу сырных палочек.

До дома они добрались уже под утро. Небо стало розовым, трава посветлела, а в окнах дома горел теплый рассвет. Хороший такой рассвет. Домашний. От него хотелось сесть на крыльцо, пить чай и делать вид, что никаких пропастей, орлиц и режиссеров в фургонах на свете не существует.

Едва Клинт ступил на крыльцо, как из дома вышла Зинаида. На плечах у нее был старый платок, в одной руке сын, во второй — кружка.

— Вернулись? — спросила она. — Чаю?

Режиссер чуть не прослезился.

— Вы святая женщина.

— Нет, — сказала Зинаида. — Просто чайник горячий.

Через пять минут Игорь Модестович сидел за кухонным столом, держал кружку двумя руками.

Клинт стоял у окна. Сад просветлел. Где-то за деревьями ухнула дневная птица. Очень некстати раздался свист, скрежет, дребезжание. Игорь Модестович сразу вздрогнул и пролил чай на стол.

— Это она? — шепотом спросил он.

— Кто?

— Орлица.

— Нет. Сойка.

— А они между собой знакомы?

Клинт устало потер переносицу.

Зинаида сжала губы, пряча улыбку.

Вообще, это был день, после которого нормальные люди ложатся спать и стараются проснуться попозже. Но нормальных людей за столом,