Хранитель - Тим Волков

— А ларец-то? — не удержался Полозов, косясь на почерневший короб.

— Ларец — заберём. Осторожно, не спеша.

Колыванов, до того молчавший, вдруг помрачнел лицом, будто что-то припоминая.

— Александр Андреевич… А ведь я слыхал давеча от здешних — байку одну. Про золотишника какого-то, что лет пятнадцать-двадцать назад тут пропал без вести. С прииска ушёл, деньги — сказывали — при себе имел немалые, да так и сгинул. Кто говорил — медведь задрал, кто — свои же товарищи прикончили да ограбили…

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, скорее от какого-то нехорошего предчувствия.

— Значит, не байка была…

Солнце уже клонилось к закату, когда яму под печь наконец разметили заново, чуть в стороне, а находку — аккуратно, без лишней суеты — прикрыли рогожей и оставили под охраной до утра. Мужики расходились притихшие, переговариваясь вполголоса, то и дело оглядываясь на тёмное пятно раскопа.

— Ну что, Александр Андреевич, — тихо спросил подошедший Полозов, — что делать-то будем? В канцелярию заявлять надо бы, по закону-то положено…

Я задумчиво покрутил в руках позаимствованный у Ивана нож, разглядывая почерневший жестяной короб, что мужики уже отнесли ко мне в контору.

— Заявим, куда ж деваться. Но сперва — глянем, что там внутри. Может, оно того и не стоит — шума-то поднимать.

* * *

Вечером, когда суета вокруг стройки улеглась и мужики разошлись по кострам да шалашам, я заперся у себя в конторе — вместе с Полозовым да Базилем, которого предусмотрительно позвал, мало ли что.

Жестяной короб оказался неожиданно лёгким — совсем не похоже на сундучок с золотом, и уже одно это заставило поумерить разыгравшееся было воображение.

— Тяжести-то никакой, — заметил Базиль, взвесив находку на руке. — Не иначе, бумаги какие.

— Или пусто вовсе, — предположил Полозов.

Замок, вернее то, что от него осталось — сгнившая жестяная скобка — поддался легко, крошась под пальцами ржавой трухой. Я аккуратно приподнял крышку.

Внутри, завёрнутый в остатки промасленной тряпицы, лежал свёрток — тонкая пачка бумаг, пожелтевших, местами тронутых плесенью, но, на удивление, вполне читаемых. Сверху, отдельно — небольшая клеёнчатая тетрадка, вроде записной книжки, да сложенный в несколько раз лист побольше, потолще обычной бумаги.

— Никак, письма, — Базиль осторожно потрогал верхний листок пальцем, будто боялся, что тот рассыплется.

Я развернул тетрадку. Почерк — торопливый, неровный, местами буквы сползали, будто писавший спешил или писал в неудобных условиях. Дата на первой странице — 1867 год.

— Семнадцать лет назад, — тихо произнёс Полозов, заглядывая через плечо.

Я пробежал глазами первые строки. Дневник — не иначе. Некто, называющий себя «И. Р.», описывал скудным, но по-своему обстоятельным языком поиски золота где-то в верховьях здешней реки, ссоры с товарищами по артели, недоверие к одному из компаньонов…

— «…Опять поругался с Кузьмою. Уж третий раз он предлагает уйти вдвоём, без остальных, дескать — поделим по-честному. Не верю ему. Взгляд у него нехороший стал в последнее время, как золото-то нашли…»

— Ого, — присвистнул Базиль. — Никак, дела давние, лихие…

Я перелистнул дальше. Записи обрывались резко, где-то в середине — последняя строчка, торопливая, почти неразборчивая:

— «…Кузьма сегодня опять пропадал, а после вернулся сам не свой. Боюсь, неладное задумал. Спрятал часть находок отдельно, на всякий случай. Место одному мне известно…»

И всё. Дальше — чистые листы.

В конторе повисла тишина, только потрескивала свеча да где-то за окном ухала неясыть.

— Значит, вот оно как было… — протянул Колыванов, о существовании которого, оказывается, никто и не забывал — тот всё это время молча стоял у двери, слушая. — Не байка, стало быть. Прибил компаньон-то своего товарища, деньги прибрал, а самого — вот сюда, под настил…

— Или наоборот, — заметил я, отложив тетрадь. — Может, этот самый «И. Р.» и есть тот, кого потом «медведь задрал» — то есть, спрятал он что-то от Кузьмы, да сам и сгинул от его же руки. А может, ещё как обернулось… Тут вилами по воде писано.

Я развернул большой сложенный лист — и вот тут стало интереснее. Не письмо это было вовсе — карта. Грубая, самодельная, но вполне читаемая: изгибы какой-то реки, отметки крестиками, пометки то ли на русском, то ли на смеси русского с чем-то ещё — цифры, стрелки, непонятные значки.

— Это ж… — Полозов подался вперёд, разглядывая. — Никак, месторождение отмечено? Смотрите, вот тут — крестик, а рядом цифра…

— Похоже на то, — я всмотрелся в извивы реки на схеме, пытаясь сопоставить с окрестной местностью. Кое-что вроде совпадало — вон тот изгиб реки, гора приметная…

— Так это что же, Александр Андреевич, — Базиль аж голос понизил от волнения, — выходит, покойный этот золотишку-то и впрямь нашёл? Богатую жилу?

— Может, и нашёл, — я задумчиво покрутил карту в руках. — А может, и нет. Семнадцать лет прошло — места менялись, реки русло меняли, тропы зарастали… Да и метки эти — поди разбери, что они означают доподлинно.

— А кости-то? — тихо спросил Полозов. — Хоронить надо бы, по-людски.

— Хоронить, — кивнул я. — Завтра же и похороним, по-христиански, молитву прочтем, коли священника нет — так хоть слова добрые скажем. А про находку эту, — я похлопал ладонью по бумагам, — пока никому ни слова. Мало ли что…

Колыванов прищурился, глядя на меня с каким-то новым, оценивающим интересом:

— Никак, кладоискателем заделаетесь, Александр Андреевич?

— Успеется, — я аккуратно свернул карту обратно и убрал в ящик стола, под замок. — Своих дел по горло — печь вон ещё толком не сложили, а тут — тайны семнадцатилетней давности откапывай… Ладно, кто бы ни был этот Кузьма — коли жив ещё, далеко не убежит. А коли помер — тем более, спешить некуда.

Хотя, признаться, засыпал я в ту ночь неспокойно — то и дело вспоминалась торопливая, оборванная на полуслове запись в старой тетрадке, да неровный, будто второпях начерченный крестик на самодельной карте.

Глава 9

Утро выдалось тихим, безветренным — будто и природа притихла заодно с людьми. Туман ещё не совсем растаял, цеплялся клочьями за кусты боярышника, а солнце едва пробивалось сквозь дымку, бледное, неяркое.

Могилу выкопали накануне вечером, поодаль от расчищенной под артель земли — на пригорке, под старой лиственницей,