Хранитель - Тим Волков

Собралось немного народу — я, Полозов, Колыванов, да с полдюжины мужиков из тех, кто вчера копал и не мог теперь просто так уйти по своим делам, будто ничего и не было. Пришёл и Кудинов Еремей — тот самый старовер, что рыбу голую есть не станет, но зато уж в делах богоугодных — первый.

— Ну что ж… — я снял шляпу, неловко покрутил её в руках. Не мастер я был на такие речи, врать не буду. — Человек тут лежал, чей — не ведаем, как звали толком — тоже не знаем… Может, Иваном, может Кузьмой. А хоронить по-людски всё одно надобно.

Мужики стояли молча, кто шапку снял, кто и так с непокрытой головой был. Колыванов, обычно такой уверенный, твёрдый, тут как-то присмирел, глядел в землю.

— Еремей, — я обернулся к старообрядцу, — не откажи, скажи слово… Ты у нас в этом деле самый сведущий.

Кудинов степенно кивнул, будто того и ждал. Перекрестился двумя перстами, неспешно, обстоятельно — не суетясь, как и всё, что он делал.

— Не отец я, Александр Андреевич, куда мне… Простой мирянин, — произнёс он тихо, но без ложной скромности, скорее для порядка. — А слово скажу, отчего ж не сказать. Не по чину, так по совести.

Он подошёл ближе к яме, снял шапку, обнажив седоватую голову, и, сложив руки на груди, начал негромко, нараспев, чуть в нос, как читают по старым книгам:

— Господи Боже наш, Иже смертию Твоею смерть разрушивый, и державу имеющаго державу смерти упразднивый… Упокой, Господи, душу раба Твоего, зде лежащаго, безымянного, Тебе Единому ведомого…

Голос его окреп, стал ровнее, слова молитвы плыли над поляной, и странное дело — вроде и простой мужик, каторжник бывший, а тут вдруг сделался совсем иным, значительным.

— … И даждь ему покой в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже всяка болезнь, печаль и воздыхание…

Мужики стояли, опустив головы. Кто-то из молодых, я заметил, неловко переминался с ноги на ногу, не привык к таким делам, а кто-то — постарше — крестился истово, широко, по-своему понимая происходящее.

— … Прости ему вся согрешения его вольная и невольная, яко несть человек, иже жив будет и не согрешит…

Колыванов вдруг тяжело вздохнул рядом со мной, и я скосил на него глаза — крепкий, битый жизнью мужик, а лицо сейчас было каким-то по-детски растерянным.

— Может, и он вот так же кого-то по молодости прибил, — тихо, будто самому себе, пробормотал Ефим Ильич. — А может, и его самого… Кто ж теперь скажет.

— Бог рассудит, — так же тихо отозвался я.

Кудинов тем временем закончил, ещё раз широко перекрестился и слегка поклонился в сторону могилы:

— Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего… идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная.

— Аминь, — вразнобой, негромко откликнулись мужики.

Ящик опустили в яму, просто, без лишних церемоний, на верёвках. Земля посыпалась глухо, комьями, кто-то из мужиков, не сговариваясь, взялся за лопаты, и работа пошла быстро — засыпать могилу оказалось делом недолгим.

— Крест бы поставить, — заметил Полозов, отряхивая руки.

— Поставим, — кивнул я. — Пусть простой, без надписи — имени-то всё равно не знаем. А место — запомним. Мало ли, вдруг родня когда объявится, или сведения какие всплывут — тогда и разберёмся, кто таков был.

Кудинов, вытирая руки о полу зипуна, подошёл ко мне ближе:

— Доброе дело сделали, Александр Андреевич, что не бросили так, без погребения. Душа-то, она хоть и грешная бывает, а всё одно — Божья тварь. Негоже ей без покаяния да без молитвы в земле лежать, аки псу.

— Да я разве против был? — я невольно улыбнулся. — Это тебя благодарить надо, Еремей. Без тебя-то мы бы и слов нужных не сыскали.

— Так на то оно и надобно, слово-то знать, — просто ответил старовер, пожав плечами, будто речь шла о чём-то самом обыденном — не то что о молитве над безымянной могилой в таёжной глуши, а о том, скажем, как рыбу лучше коптить.

Кто-то из мужиков уже принялся тесать грубый крест из подвернувшейся жердины, без затей, на скорую руку, но крепко, на совесть.

Я постоял ещё немного у свежего холмика, глядя, как утренний туман окончательно тает под первыми лучами солнца, а после хлопнул в ладоши, разгоняя невольную задумчивость:

— Ну, будет, братцы. Помянули по-людски — и будет. У нас с вами дело стоит, печь сама себя не сложит. За работу!

Мужики, будто только того и ждали, разом зашевелились, потянулись обратно к артельной поляне — жизнь, как ей и положено, брала своё.

* * *

К обеду народ снова собрался у новой площадки — той самой, что присмотрели вчера, чуть в стороне от давешней находки. Полозов уже там хозяйничал, вбивая колышки да натягивая бечёвку, размечал контур будущей печи заново, теперь уже без спешки, с толком.

— Вот здесь, значит, топка, — приговаривал он, отмеряя саженью. — Тут — под, а дальше уж и дымоходы пойдут, как вы, Александр Андреевич, вчера начертали.

— Копайте, ребятушки, — я махнул рукой мужикам. — Только на этот раз с оглядкой. Мало ли, что ещё под землёй схоронено.

Мужики закопошились уже без вчерашней робости — видать, отпустило после похорон, да и любопытство, слава Богу, ничем больше не подпитывалось: земля тут оказалась самой обыкновенной, никаких сюрпризов.

Пока одни рыли яму под фундамент печи, другие взялись за глину — благо, у самой Протоки, в яру, нашли залежь знатную, жирную, вязкую.

— Э-эх, добрая глинка! — довольно приговаривал один из мужиков, месивший её босыми ногами прямо в вырытой яме, куда предварительно натаскали воды. — Ажно чавкает, родимая!

— Тебе бы всё чавкала, — беззлобно проворчал рядом другой, подкидывая лопатой свежие комья. — Ты давай, не филонь, топчи как следует, чтоб ни камушка, ни соринки не осталось.

Я подошёл ближе, присел на корточки, зачерпнул горсть уже вымешанной массы, размял в пальцах.

— Действительно хороша, — кивнул одобрительно. — Только больно жирная, гляди. Такую голую формовать станешь — потрескается вся при сушке.

Полозов, оторвавшись от разметки, тоже подошёл, заинтересованно поглядел на глину в моих руках.

—