Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

Внизу, у последней ступеньки, курил худощавый парень небольшого роста, рыжеватый, но уже начинающий лысеть, с пижонистыми усиками, одетый в ярко-оранжевую рубашку в полоску, сверху которой был наброшен коричневый пиджак, и в просторные брюки. И когда приблизился, понял, что это Виктор Проскурин, который играл в спектакле Палача. Я помнил его по фильму «Однажды двадцать лет спустя», как многодетного отца, его роль купца Вожеватого у Рязанова «Жестокий романс», где Проскурин, изображая пьяненького купца, поил маленького щенка шампанским. Судя по раскрасневшейся физиономии, актёр уже хорошо принял на грудь.

— Что вам от меня понадобилось? — спросил я его.

— Пойдём поговорим, — бросил он, перебрасывая сигарету из одного угла рта в другой.

— А если я не пойду?

Он равнодушно пожал плечами, развернулся и начал взбираться по ступенькам, чуть покачиваясь, я последовал за ним. Мы прошли в предбанник, уже полутёмный, пустой, даже ничем не напоминающий то место, где толпилась масса желающих заполучить билетик из брони.

Проскурин вынул из кармана связку ключей, открыл дверь. И мы оказались в фойе, также погруженном в полутьму, разгоняемую лишь лампами аварийного освещения. Двинулись дальше, и я заметил, что теперь в «иконостасе» портрет Караченцова на месте.

Свернули в коридор, где я заметил на дверях таблички с именами актёров.

— А куда мы идём? — спросил я, остановившись.

Шорох за спиной заставил меня машинально обернуться: обратный путь мне преградил другой актёр, Владимир Ширяев, который играл в спектакле Принца Оранского: высокий, статный, с аристократическими чертами, хотя сейчас лицо его было мокрым и пунцовым, а глаза затуманились — видно тоже успел порадовать себя алкоголем.

— Пошли, — он сделал шаг ко мне и толкнул в плечо. — Поговорить надо.

Ни тон, ни выражение лица этого мужчины мне совершенно не понравилось. Интуиция подсказывала, что ничего хорошего меня не ждёт. Я прижался спиной к стене и, стараясь не спускать взгляда с обоих мужчин, бросил:

— Слушайте, чуваки, я не хочу с вами никуда идти.

— Чего, струсил? — Ко мне шагнул с гнусной улыбочкой Виктор. — Не бойся. Мы не кусаемся.

— Я вас не боюсь, просто время терять не хочу. Верните нашего шофёра. Иначе будет хуже…

— Витя! — воскликнул Ширяев, — смотри, этот козёл нам ещё угрожает.

Проскурин расплылся в пьяной улыбке:

— Слушай, Туманов, не пойдёшь добровольно. Понесём.

Тут я услышал, как распахнулась дверь, стукнувшись о стену, и прозвучал такой знакомый хриплый голос:

— Что вы возитесь⁈ Тащите его сюда!

Эта пьяная компашка угрожающего вида мне совсем перестала нравится. Первой мыслью было: развернуться и убежать, раскидав этих парней с глазами, залитыми водкой, но потом я понял, что это будет выглядеть глупо и трусливо. Оторвавшись от стены, я двинулся к поджидающему меня кумиру юных и не очень дев, который уже переоделся, снял лохмотья фламандского борца за освобождение от ига Испании, надел джинсы и темно-розовую рубашку, расстёгнутую на груди.

Глава 7

Взаперти

Просторная гримёрная, большие зеркала над столами, из которых торчали на рифлёных стойках лампочки. На спинках стульев наброшены футболки, штаны. На диване у стены навален реквизит, больше смахивающий на гору лохмотьев. Воздух здесь казался густым и вязким, пропитанным потом человеческих тел; табачный дым царапал горло, так что я невольно закашлялся.

Ширяев шагнул за мной следом и почти насильно усадил на стул. Потом отошёл к Проскурину, и оба встали за моей спиной, как два охранника в тюряге.

Караченцов сидел на стуле, а за его спиной стояла, положив руки ему на плечи, невероятно красивая девушка с волнистой гривой каштановых волос с тёплым рыжеватым отливом, обрамлявших нежный абрис лица, с огромными выразительными глазами, подчёркнутыми пушистыми ресницами, с гармоничными чертами лица — прямым изящным носиком, полными, красиво очерченными губами, округлыми скулами. Я попытался поискать в памяти, кто это мог быть, и сошёлся на том, что это Людмила Поргина, жена кумира. Просто в основном видел её в немолодом возрасте, полную, с перекошенным на одну сторону оплывшим лицом, обесцвеченными кудрями, больше смахивающими на парик.

— Ну, расскажи нам, Туманов, как ты попал в наш театр? — мрачно оглядев меня с ног до головы, задал вопрос Караченцов.

— А что это за допрос? С какой стати я должен отвечать?

— Потому что мне интересно, как ты смог попасть на спектакль, да ещё провести этих ряженых немцев.

— Каких «ряженых немцев», Коля? О чём вообще разговор? Я привёл на спектакль ребят из моей школы. Я — классный руководитель и директор школы города Глушковска.

— Во заливает, — пробормотал Виктор.

— Что я заливаю? — Я обернулся, бросив уничтожающий взгляд на актёра. — Выйдите на улицу, там стоит автобус. В нём сидят ученики 9-го «Б» класса.

— Хорошо. А как ты получил билеты? — угрожающе наклонившись ко мне, спросил Николай.

— Мне их дал Саша Абдулов. Вначале мы с классом ходили на его спектакль «В списках не значился», потом на этот.

— Сашка дал тебе билеты, не спросясь у меня?

— Это я не знаю. Я взял их в кассе брони, заплатил 60 рублей.

Караченцов задумался, потом обернулся к своему столику, вынул из ящика толстый блокнот, пролистал. Остановился на одной из страниц. Потом поднял на меня глаза:

— А почему Сашка так расщедрился?

Естественно, рассказывать о том, что я спас Абдулова из рук бандюков, которые хотели его избить, потому что актёр жульничал в катране, не стал. У меня имелась иная версия.

— Саша снимается в кино. В Одессе. У режиссёра Юнгвальда-Хилькевича. Играет Д’Артаньяна. Это мюзикл. Я пою баллады за Сашу.

— Тоже мне вокалист нашёлся, — злобно фыркнула жена Николая. — С чего ты вдруг песни исполняешь за него? Он и сам петь умеет.

— Хорошо, я объясню подробно. Мы с классом решили поставить мюзикл по «Трём мушкетёрам». Он идёт в питерском ТЮЗе. Наш режиссёр съездил в Питер, взял текст пьесы и песен и ноты. Познакомился там с композитором этого мюзикла Максимом Дунаевским. Он пришёл на репетицию. Ему понравилось, как я пою, и он пригласил меня озвучивать Абдулова. Так мы познакомились.

— Складно врёт, — обронил Проскурин.

Я еле сдержался, чтобы не вскочить и не вмазать ему по физиономии.

— Ну хорошо. — Караченцов загасил окурок в пепельнице — жестяной банке из-под индийского кофе, битком набитой бычками, — вытащил пачку «Мальборо» и закурил другую сигарету. Выдохнув струйку дыма, вернулся к первому вопросу: — Ну а немцы эти почему к тебе так липли? Аж вешались на тебя, будто ты прям кинозвезда. Чисто Ален Делон.

Я уяснил себе, что актёра всё-таки покоробило, что не к нему, а к кому-то другому проявили внимание. И оправдываться мне совершенно