Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

я знаю слишком хорошо по полку, клубу «Юнион» и т. д. Тип аристократического игрока, который закладывает свое последнее в расчете на будущие возможности и тем самым, если повезет, поправляет дела, но ломает себе шею, если не повезет. Только в случае Папена при неудаче он сломает шею не себе, а германскому рейху.

Берлин. 1 сентября 1932. Четверг

Обед у американского медного короля Гуггенхайма в ресторане «Хиллер», устроенный Еленой Ностиц от имени баронессы Ребай (художницы). Г-жа фон Ине, Ванда Прильвиц (теперь г-жа фон Марвиц) с мужем и некоторые другие (также очень неприятный мне художник Бауэр). Ванда Прильвиц, которую я в последний раз видел 30 лет назад в салоне ее матери, сидела рядом со мной. Она рассказывала, счастливая, что все ее родственники – нацисты; якобы прекрасно в «движении» то, что эти молодые люди, высокого или низкого положения, чувствуют себя товарищами; среди них царит чудесный дух товарищества. Сама она не нацистка, а, как и прежде, германская националистка, но, впрочем, также антисемитка; я ведь, наверное, тоже? Я ответил: нет, иначе я сегодня вечером не был бы здесь в гостях у евреев. Она настолько глупа, что даже не почувствовала колкости, а спокойно продолжала восторгаться. Ребай, отец которой был генералом во время войны и которая жила до 1918 года в Страсбурге, чувствуя себя эльзаской, тоже сильно симпатизирует нацистам. Упрекая их за роспуск Баухауса в Дессау, она тем не менее считает, что «движение» великолепно в том, что воспитывает в простом народе жертвенность, в то время как во время войны жертвы приносили лишь люди из «наших кругов». Я сказал: но всё же пали также несколько миллионов простых людей и несколько сот тысяч умерли от голода; а из моих знакомых никто не умер с голоду. Г-жа Гуггенхайм, у которой, говорят, есть необыкновенно прекрасная коллекция примитивов и совсем современных «абстрактных» картин, сказала мне, что любит оба направления, «хотя их, конечно, нельзя ставить на один уровень, это уже видно из того, насколько примитивы дороже». – Позже я случайно встретил Риппенхаузена и Шмидтхальса, которые шли с гитлеровского митинга в Спортпаласте. Оба считали, что сам митинг был замечательным, такие милые, вежливые молодые люди, такое товарищество, но Гитлер очень слаб, похож на пастора, полуобразованный, да и риторически посредственный. По содержанию – без ясных политических целей, он лишь всё время ругал Папена. Им бросилось в глаза, что собрание с энтузиазмом встречало каждое революционное высказывание Гитлера. Их основное настроение было несомненно революционным.

Берлин. 11 октября 1932. Вторник

Немного поработал над первой главой мемуаров. Мими Волькенштейн.

Завтракал у Герберта Гинденбурга с его женой и графиней Платен, урожденной Альтен, которая у них живет. После завтрака разговор зашел, отчасти непроизвольно, о нацистах. Графиня Платен на минутку вышла и вернулась, сообщив, что говорила снаружи со штурмфюрером СА Езерихом, которому сделала серьезное внушение, поскольку нацисты, и в особенности Адольф Гитлер, своим поведением 13 августа показали, насколько поглощены политическими амбициями и ставят партию выше нации. Езерих признал, что поведение Гитлера 13 августа им очень навредило и что на выборах 6 ноября они вряд ли получат больше 9 миллионов голосов (вместо 14 миллионов)[603]. Состоящая, по-видимому, в НСДАП графиня Платен рассказала, как несколько дней назад заявила человеку, приходившему собирать партийные взносы, что, вероятно, вносит их в последний раз. Тот ответил, что это ему говорят многие члены партии. Графиня, во всяком случае, испытывает полное отвращение. Она сказала, что Адольф Гитлер ей противен, уже сама форма его черепа – узкого сверху и широкого снизу – внушает мало доверия. Его речь на последнем большом собрании во Дворце спорта в Берлине была точь-в-точь как речи Вильгельма II – сплошное «Я приказываю», «Я хочу того-то», «Я предписываю то-то» и т. д. Лидеры СА тоже признавали, что речь была плохой, но говорили, мол, молодежи нужно именно это. Мария Гинденбург, которая тоже была нацисткой, кажется, горько разочарована.

Kстати, графиня Платен сказала, что слышала от самого Хельдорфа: он намеревался 12 августа войти в Берлин через Бранденбургские ворота, но в последний момент получил контрприказ от Гитлера.

Берлин. 27 января 1933. Пятница

Слухи о падении Шлейхера и втором кабинете Папена интенсифицируются. Закулисная политика празднует оргии, каких не было со времен Вильгельма II. – Прием у Франсуа-Понсе; большое столпотворение. Предстоящее падение Шлейхера в центре всех разговоров. Говорил с г-жой Штреземан и спрашивал о записях ее мужа касательно бесед со мной. Она пообещала обеспечить мне доступ к ним через Бернхарда.

Берлин. 28 января 1933. Суббота

Шлейхер пал. Папену поручено вести переговоры по формированию правительства. Он теперь однозначно играет роль фаворита президента, поскольку за ним больше ничего не стоит и почти весь народ против него. Меня охватывает тошнота, когда я думаю, что нами снова будет править этот известный болван и игрок ва-банк – к тому же, видимо, в качестве министра иностранных дел, и на этом посту он перебьет всю едва склеенную, чудом сохранившуюся посуду. Серьезнее всего прочего – подоплека этой интриги, приведшей сейчас к совершенно ненужной отставке канцлера: скандал с «восточной помощью», чудовищная коррупция в восточноэльбских землях, которую как раз собирались вскрыть; Шлейхер был для коррумпированных грандов слишком мягок в сокрытии их свинств; поэтому старому господину [Гинденбургу] нужно было снова быстро подсунуть его любимца, который осмелится действовать в таких делах более жестко. Всё это – смесь коррупции, закулисных интриг и фаворитизма, напоминающая о худших временах абсолютной монархии. Беспрецедентно лишь то, как быстро на этот раз все эти поганки разрослись в тени диктатуры. Можно предвидеть, что будущий кабинет Папена, или Гитлера, или Шахта, если падет, увлечет за собой и президента.

Днем у Мари Гинденбург. Она вышла ко мне навстречу со словами: «Скажите, что происходит? Все люди сошли с ума?» Она считает, что старик слишком стар, он больше не понимает ни положения вещей, ни возникших ситуаций, изолирован своим окружением. Оскар Гинденбург раньше вообще не имел на него влияния, напротив, они плохо ладили друг с другом.

Она всё еще состоит в нацистской партии, но хочет, как сказала мне, как можно скорее выйти из нее, поскольку поняла, что Гитлер – «дурак».

Вечером ужинал у четы Андреа на Kронбергерштрассе с Kуденхове. И те и другие были потрясены ситуацией. Все сходятся во мнении, что Гинденбург слишком стар и находится под влиянием окружения, получая одностороннюю информацию.

Берлин. 29 января 1933. Воскресенье

Большая демонстрация СДПГ и «Железного фронта» в Люстгартене, свыше 100 000 человек, бесчисленные красные флаги, обычная картина. Перед фасадом дворца большое красное полотнище: «Берлин остается красным!» Вместо Лёбе выступал Kюнстлер, депутат рейхстага от