Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

сожалению, она вернется через неделю. Kогда жена здесь, она оскорбляет меня весь день. Она сумасшедшая; я даже не понимаю, что она мне говорит». Он также очень доволен памятником павшим, который он делает на острове в море перед Баньюлем; низкое, похожее на гробницу сооружение на вершине скалистого острова, из серо-голубого камня, с тремя рельефами, в центре фигура павшего воина, увеличенная до натуры в камне (у меня она есть в малом размере). Он показал фотографии. А также снимки праздника, который его родной городок Баньюль устроил в его честь в апреле. Это его особенно обрадовало. На снимках он среди девушек и рыбаков, он танцующий, четыре барана, жарящиеся на вертеле в лесу, хороводы девушек. «Это было совершенно по-гречески» («С’était tout à fait grec»), – говорит он. Это для него высшая похвала. Я спросил его, был ли он уже на выставке Мане. Он сказал: нет, еще нет, хочет пойти; но уже видел несколько мемориальных выставок Мане, сначала он его любил, потом ненавидел <…> maintenant?.. («…теперь?..»). Я сказал кое-что о женщинах Мане, что считаю их, помимо цвета, неинтересными, лишенными силы внушения. Майоль: «Это всего лишь живопись! (Ce n’est que de la peinture!) Чтобы получить Гогена с Таити, я пошел бы на любую жертву, продал бы последнюю рубашку; а чтобы получить Мане, я бы даже со старыми башмаками не расстался» («Pour avoir un Gauguin de Tahiti je ferais n’importe quel sacrifice, je vendrais ma dernière chemise; pour avoir un Manet, je ne vendrais même pas mes vieux souliers»). Мы, конечно, говорили и о кризисе. Он сказал, что лично не может жаловаться, несколько дней назад он продал в Америку большую фигуру, и Дрюэ недавно тоже продал его фигуру. Но в остальном художникам действительно плохо. Люсьен ничего не продал. «Мир свалился в яму. Чего я не понимаю, так это того, что гений человека не может вытащить его из этой ямы» («Le monde est tombé dans un trou. Ce que je ne comprends pas, c’est que le génie de l’homme ne suffise pas à le sortir de ce trou»). – Он укоренен в более глубокой реальности, чем реальность наших призрачных повседневных битв. – Он рассказал, что вчера вечером у него в Марли ужинали Пассаван (теперь мадам Никола) с мужем, и при этом сиял лицом. Пассаван пришла чуть раньше, без мужа, и плакала, когда снова увидела мастерскую. О ее муже М[айоль] сказал, что он очень милый молодой человек и Пассаван с ним счастлива, что его очень радует. Я спросил о Боннаре. Майоль: его больше не видно, его жена, та самая Марта, никого не пускает к нему и выгоняет каждого, кто хочет прийти, даже старейших друзей. «Его жена еще более сумасшедшая, чем моя».

Судя по газетам, в нацистской партии царит замешательство, она, получив синяк под глазом и здорово ушибив колено, всё еще пытается прорваться во главу «немецкого пробуждения». Расколдовывание этого наваждения, как явствует из очевидных симптомов, уже началось. 13 августа и Потенпа еще действуют как яд в ее теле.

Из Лувесьенна вид на долину Сены в сторону Парижа. В сияющем солнце блаженный пейзаж. В лесах у Сен-Kлу много отдыхающих, большей частью семьями, отец, мать и ребенок (или дети), в воскресных нарядах все лежат на траве. Kонтраст с Германией поразителен. У нас по воскресеньям молодежь собирается вместе, ходит в походы, играет, купается, от буржуазного воскресного наряда редко остается хотя бы след, видны лишь прекрасные сильные тела – обнаженные или полуобнаженные. Здесь же по-прежнему решительно господствует мелкобуржуазный стиль в одежде и воскресных развлечениях.

Париж – Берлин

29 августа [1932]. Понедельник

Рано, в 10 утра, из Парижа в Берлин. Вчерашняя речь Папена в Мюнстере – событие дня. Судя по прессе, довольно большой успех. Немецкие левые газеты (Frankfurter [Allgemeine], Berliner Tageblatt, Voss[ische Zeitung], Kölnische Zeitung) выражают немного смущенное признание, правда со многими оговорками; французские и английские (Matin, Petit Parisien, Echo de Paris, Times, Daily Mail) более или менее ограниченно воздают ему дань уважения. Все подчеркивают резкий отпор Гитлеру, приверженность правовому государству и равенству каждого перед законом. При всём неприятии мировоззренческих основ речи и опасениях относительно экономической и социальной частей, речь всё же представляется мне мужественным поступком. Он возвращает нас в тесный мир затхлого старого прусского человеческого типа. Но нацисты доказали свою полную неспособность создать нового немецкого человека.

Берлин. 30 августа 1932. Вторник

Макс был за завтраком. Вечером дома. Папен ведет игру, поставив на кон Германию. Его финансовые ухищрения – это ухищрения разорившегося помещика. Продажа будущего урожая на корню.

Берлин. 31 августа 1932. Среда

Нельзя закрывать глаза на то, что Папен той речью привлек на свою сторону очень широкие круги (крупный и мелкий капитал, юнкеров, евреев). В полдень я встретил бывшего рейхсминистра экономики Раумера. Он вполне удовлетворен программой Папена. Признает, что это авантюра, но Папен всё же действовал, в то время как Брюнинг всегда медлил. Я сказал, что главное качество Папена, как мне кажется (на это уже намекал Шлейхер, сравнивая его с Юлием Цезарем), – легкомыслие. Раумер согласился, что он легкомыслен; но в определенных отчаянных ситуациях это совсем неплохо. Достоверно то, что он пробил большую брешь в рядах нацистов.

О Генуэзской конференции и Ратенау он рассказал мне анекдот. В пасхальную субботу поздно ночью (в пасхальное воскресенье был подписан Рапалльский договор) Ратенау проводил его к омнибусу в Нерви. По дороге Ратенау жаловался ему, мол, он всё еще в неведении, что ему делать в отношении договора с русскими, подписывать или не подписывать. Он совершенно не может решить. Раумер, который страстно желал и добивался заключения договора, сказал, как он утверждает, следующее: «Перед вами выбор, предстать ли перед историей в роли Kаприви или в роли Бисмарка»[602]. Раумер считает, что это решило дело. Перед сравнением с Бисмарком Ратенау не смог устоять. Раумер рассмеялся и сказал, что это было с его стороны в сущности «низко» – так использовать слабое место Ратенау.

Вечером вел переговоры с Мартином Бреслауэром, книготорговцем и антикваром. Он был полон энтузиазма по поводу речи Папена в Мюнстере. Она великолепна, поступок государственного мужа и т. д. Услышав ее, он сказал жене: Папен, а не Гитлер, – вот немецкий Муссолини. Один итальянский газетный корреспондент, фашист, который был у него в эти дни, тоже сказал ему, что Папен, а не Гитлер, – истинный Муссолини! Наверняка сотни тысяч евреев сегодня так думают о Папене, во-первых, потому что он дарит капиталистам два миллиарда, а во-вторых, потому что он резко выступил против гитлеровской теории «двух прав» и тем самым отверг антисемитизм. Тип Папена