Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

В L’Éclaireur de Nice читаю в корреспонденции из Берлина описание событий 10–13 августа в Берлине, которое проливает свет на «праздник победы» у моего швейцара Шлётке 10-го. Согласно этому сообщению, Гитлер 10-го якобы заявил Папену, что, если его немедленно не назначат канцлером, «поход на Берлин» начнется еще в ночь на 11-е. Папен якобы в ужасе выразил готовность уйти в отставку и уступить Гитлеру пост канцлера. После этого «поход на Берлин» был отменен. В приливе победной радости Геббельс якобы сообщил эту новость по телефону главному редактору Lokal-Anzeiger[597]. Тот среди ночи поднял на ноги Гугенберга, который немедленно, еще на рассвете, созвал друзей на совещание, а затем отправился к Папену и переубедил его. K величайшему смятению Гитлера, ему было сообщено, что с канцлерством пока ничего не вышло. Геббельс и Грегор Штрассер тогда якобы еще хотели осуществить «поход на Берлин»; но Гитлер понял, что благоприятный момент упущен, и в ярости и разочаровании (одураченный) вернулся в Мюнхен, не дожидаясь приема у Гинденбурга. Глядя отсюда, нельзя оценить, верно ли это описание; но события и слухи в Берлине и вокруг него 10-го, кажется, его подтверждают.

Теуль. 21 августа 1932. Воскресенье

Танцзал местных рыбаков и рабочих. Спереди пивная. За ней лестница ведет вниз во двор под узким навесом с покатой крышей. Открытый спереди, выбеленный внутри и снаружи, с красными деревянными оконными рамами и ставнями, он служит танцполом. Бумажные гирлянды, а также чистый белый и красный цвета создают праздничный вид. Слева выкрашенная красным лестница ведет в верхнюю тайную комнату. Матросы, рыбаки, рабочие, девушки танцуют на плитке под навесом, рыбаки и матросы в основном босиком. Многие очень хороши; современные танцы: тустеп, вальс – некоторые из матросов танцуют лучше, чем большинство танцоров в элегантных танцзалах, более раскованно в бедрах, грациознее, выразительнее. В целом безобидный, веселый народец, казалось бы совершенно аполитичный, в отличие от наших людей, политически перегретых вплоть до младших поколений.

Теуль. 23 августа 1932. Вторник

Сильная жара. Утром в Kаннах. Смертный приговор, вынесенный судом в Бёйтене пяти нацистским убийцам[598], судя по здешним газетам, вызвал колоссальное возбуждение во всей нацистской партии, которая, очевидно, до сих пор считала себя стоящей выше закона, даже когда совершала тягчайшие преступления. Гитлер лично телеграфировал убийцам, чтобы выразить им сочувствие и объявить делом «чести» (!), чтобы они были помилованы. Эти люди, очевидно, должны теперь войти в правительство!

Теуль. 24 августа 1932. Среда

День рождения Вильмы. После полудня из Kанн уехал в Париж.

Париж. 25 августа 1932. Четверг

Утром прибыл в Париж. Поговорил с Азаном.

Париж. 26 августа 1932. Пятница

Судя по французским газетам, как парижским, так и провинциальным, вроде L’Éclaireur de Nice и Le Petit Marseillais, немецкая внутренняя политика, а именно дуэль между Шлейхером и Гитлером, находится в центре внимания их информационных служб; каждый раз по две-три колонки только о Гитлере, Папене, Шлейхере. Французская политика и французские политики, напротив, полностью отступают на задний план. Среднестатистический француз, le français moyen, сегодня информируется о немецкой внутренней политике подробнее и красочнее, чем о собственной. У французов, очевидно, есть чувство, будто у них по соседству открылся вулкан, извержение которого в любой момент может опустошить их поля и города, и поэтому они следят за малейшими изменениями с изумлением и страхом. Стихийное бедствие, перед которым они почти беспомощны. Германия сегодня снова (к сожалению!), как во время войны, – большая международная звезда, которая в каждой газете, в каждом кино очаровывает массы смесью страха, непонимания, невольного восхищения, и в эту смесь добавляется также немало злорадства; великая трагическая, зловещая, опасная авантюрная фигура, которая даже Россию на международной сцене оттеснила на задний план. Это примерно та роль, которую играла Франция во время дела Дрейфуса. Все глаза устремлены на Германию в тревожном ожидании того, что произойдет. Мрачные явления вроде купания нагишом (le Nudisme), пивных с контактным обслуживанием и симпатичными юношами вместо девушек и падения моральных ценностей у немецкой молодежи тоже играют роль в этом почти болезненном интересе к Германии. И, как уже сказано, последнее прибежище напуганного и бессильного – злорадство. Чувствуется приближение нового мира, который может навлечь на Францию еще более непосредственные опасности, чем большевистский, и французы тайно надеются, что он, возможно, всё же погибнет во чреве, не успев родиться. Роль, которую во французском воображении до и сразу после войны играла Россия, сегодня перешла к Германии. Француз переместился со сцены в партер, откуда с напряженным страхом следит за немецкой драмой. Он чувствует бессилие зрителя перед похожей, пожалуй, слишком кровожадной и даже отвратительной трагедией, которая одновременно и отталкивает, и притягивает его. Вопрос: что можно было бы политически извлечь из этой ситуации для Германии?

Немецкие звуковые фильмы на немецком языке, такие как Девушки в униформе и Эмиль и сыщики[599], идут здесь уже неделями ежедневно при аншлагах. Девушки в униформе, как мне кажется, уже 19 недель!

Париж. 27 августа 1932. Суббота

Утром беседовал с Вальтоном из «Kансон»[600]. Днем – на большой мемориальной выставке Мане в павильоне Оранжереи в Тюильри. Доминирующее впечатление – чистота этого искусства, служащего с почти наивной честностью лишь одному богу – богу чистого цвета. Чувствуешь себя словно выкупанным; будто тебя из грязи повседневности перенесли волшебством на какую-то высоту, где воздух чист и небо ясно. Но тем самым очерчены и границы, границы всякого пуританства, здесь затуманенного шармом парижской одухотворенности и эротики. Нежный свет Иль-де-Франс серебрит это пуританство, придает ему ложный отблеск легкомыслия и богемности. Что касается эротики, эти обнаженные натуры и женские лица производят на нас сегодняшних странно грубое и недифференцированное впечатление. Нам было бы трудно влюбиться в одну из этих женщин Мане. Лишь воздух, который они распространяют вокруг себя с помощью цвета, пахнет любовью; парфюм бьет в нос, сама женщина остается нам довольно безразличной, так сказать, заменимым объектом. Обожествление не проникает под кожу, оно застревает на поверхности. Насколько же иначе у Майоля; копию моей сидящей фигуры я с грустью увидел на мгновение в саду. – Лизетта![601]

Париж. 28 августа 1932. Воскресенье

Утром снова на выставке Мане. Этот второй визит подтвердил мое вчерашнее впечатление. Женщины Мане, за исключением, возможно, Берты Моризо, если отвлечься от всей этой волшебной красочной оболочки, – пустые схемы, «заменимые объекты». – Днем навестил Майоля в Марли. Он читал в тени сада и выглядел сияющим от удовлетворения и, как мне показалось, здоровья. Для первого были важны различные обстоятельства и события. Прежде всего, его жены нет, она с Люсьеном в Шамони: «Я здесь сейчас совершенно спокоен; моя жена в Шамони! K