Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

держит сторону своей матери в оппозиции против малютки. – Вечером обедал у Майоля, который сидел простуженный, закутанный. Он расспрашивал меня о Kапри, красиво ли там, можно ли найти домик в маленьком тихом местечке? И затем, что удивительно, сказал: ему «очень хочется удалиться на время куда-нибудь в спокойное место, без семейства» («parceque j’aurais bien envie de me retirer pour un temps quelque part tranquillement, sans ma famille»).

Баньюль. 17 апреля 1930. Пятница

После завтрака [зашел] к Майолю проститься. Он жаловался еще отчаяннее, чем вчера, на ревность жены. «Жена причиняет мне больше страданий, чем простуда». Не дает ему покоя. Он хочет, как только они окажутся в Марли, уехать куда-нибудь, где бы он мог от нее отдохнуть. Он больше не выдерживает. «Je ne dis pas qu’elle n’a pas raison; mais c’est insupportable» («Не то чтобы она была неправа; но это невыносимо). Я пригласил его на несколько недель приехать в Германию, ко мне в Веймар и в Берлин; он вроде бы согласился. – После полудня уехал из Баньюля в Kаркасон, куда прибыл около восьми.

1931

Начало автобиографии

Франкфурт. 5 декабря 1931. Суббота

Завтракал у Генриха Симона и днем обсуждал с ним мои мемуары. Я сказал ему, что мне потребуется примерно год, чтобы их написать, и в течение этого времени мне понадобится материальная поддержка, которая была бы зачтена в счет гонорара. Он в принципе согласился и сказал, что должен обдумать финансовые возможности и поэтому напишет мне потом. Он откровенно говорил о несомненно небезызвестных мне «легендах», касающихся моего происхождения; я повсюду слыву за Гогенцоллерна, сына Вильгельма I; правые круги так плохо приняли мое выступление за республику, потому что я «дядя» Вильгельма II. Я: дело очень легко пригвоздить как вздор, ведь оно таковое и есть, поскольку моя бедная мать познакомилась со старым императором уже после моего рождения. Да, сказал он, но она же всё-таки была последней любовью старого господина. Я: возможно, но так, как Марианна была последней любовью старого Гёте. Во всяком случае, сказал он, я происхожу из этой старой консервативной среды, и будет интересно пережить превращение, которое привело меня на моем жизненном пути из этого строго монархического круга к фронде против Вильгельма II, а затем к республике. Я: движущим мотивом была, вероятно, осознанная, прямо-таки извращенная безвкусица Вильгельма II, безвкусица в выборе друзей и советников, в искусстве, литературе, образе жизни, политике, безвкусица в каждом высказывании. Симон согласился, Вильгельм II этой безвкусицей взрастил все дурные инстинкты немецкого народа, тогда как следовало бы, наоборот, придать этому культурно столь высоко стоящему народу и ясно очерченный профиль, твердую, для всех узнаваемую линию. Я: да, Вильгельм был прямо-таки человеком без линии (кроме линии дурного вкуса), полной противоположностью немецкому дворянину и английскому джентльмену, которые имеют скорее слишком много линии. Иначе говоря, он был коронованным варваром, который принес всему немецкому народу репутацию варварства. – Во всяком случае, мне стало ясно одно из сегодняшнего разговора с Симоном: первая глава мемуаров должна называться «Моя мать» и раз и навсегда положить конец глупой болтовне о моем происхождении. Мемуары тем самым в известной мере становятся долгом благоговейной памяти.

Берлин. 6 декабря 1931. Воскресенье

Поехал в Берлин. Вечером с Максом обедал в «Фюрстенхофе».

Берлин. 7 декабря 1931. Понедельник

С Максом и Уши Линднер на фильме Эмиль и сыщики.

Берлин. 8 декабря 1931. Вторник

K. Г. рассказывает, что в Нойкёльне теперь KПГ и «Рейхсбаннер» вместе выступают против нацистов. Только руководители еще разобщены, а рабочие, будь то KПГ или СДПГ, держатся вместе. – Вечером в 9 часов речь Брюнинга по радио о новом чрезвычайном указе, речь против Гитлера. Спокойный, немного профессорский звонкий тембр голоса, поразительно свободный от диалекта, как бы стерилизованный; в полемике против нацистов звучащий темпераментнее – очевидно, намеренно темпераментнее.

Берлин. 9 декабря 1931. Среда

Завтракал у Эдуарда Хейдта в «Эспланаде». Он вскоре от делового разговора, который был, собственно, целью завтрака, перешел на Франсуа-Понсе: знаю ли я его и что это за человек. Его это сейчас интересует, потому что Понсе, очевидно, хочет установить связь с нацистами, а его, Хейдта, из-за его отношений с банком Тиссена и с Гогенцоллернами, кажется, желают использовать как своего рода мост. Он, правда, сам не нацист, скорее придерживается либеральных взглядов, и уж конечно, не антисемит, для этого у него слишком много еврейских друзей. Однако он видит теперь альтернативой участию нацистов в правительстве лишь диктатуру рейхсвера, и тогда нацисты ему милее, поскольку они знают, что не могут править без экспертов (например, Шахта, который вполне их человек), в то время как генералы есть генералы и, хотя они так же беспомощны, как нацисты, будут думать, что лучше всех всё знают. Нацисты вовсе не так плохи, как кажутся по программам и заявлениям; получая столько денег от крупной промышленности и крупных банков, как от христиан, так и от евреев, они не будут пытаться реализовать большевистские планы. Не будут они неразумны и во внешней политике. Муссолини бегает за ними и делает им всякие предложения; но они ищут контакта и с Францией, и крупная промышленность поощряет это направление. Теперь, быть может, ему, Хейдту, суждено сыграть роль посредника между нацистами и Франсуа-Понсе; Гитлер завтра приедет в Берлин, и Хейдт будет говорить с ним; также он в ближайшие дни будет у Роланда де Маржери и через него попытается познакомиться с послом. Представители крупной промышленности осознают, что необходимо взаимопонимание с французской промышленностью; взять хоть Арнольда Рехберга. Я сказал, что Франсуа-Понсе сразу после войны уже обсуждал со мной такие планы. Насколько я помню, мысль Понсе, правда не высказанная ясно, состояла в том, что немецкая тяжелая промышленность могла бы найти во французской военной мощи опору против своих рабочих, чтобы иметь возможность понизить их жизненный стандарт и удешевить производство. Впрочем, французская крупная промышленность, которая уже традиционно мыслит менее социально, чем немецкая, была бы заинтересована в том, чтобы максимально свернуть немецкое социальное страхование, действующее во Франции как дурной пример, и заключить с немецкой промышленностью сбытовые картели, основанные на взаимно низких ценах и заработной плате. Вероятно, Франсуа-Понсе и сегодня преследует эти или подобные цели. Они мне в корне неприятны, поскольку я никогда не мог бы приложить руку к чему-либо, что еще сильнее понизит жизненный уровень широких масс в Германии. Хейдт попросил меня о строжайшей секретности. Очевидно, желание этого немецко-французского зондирования исходит от нацистов, по всей вероятности лично от Гитлера; в то время как французская сторона (Роланд де Маржери, Понсе) до сих пор лишь не сказала нет.

Потом вместе с Хейдтом подошли к столу г-жи фон Паннвиц, подруги дома Дорн,