Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Парижская опера в своей безыдейной перегруженности, безвкусице, культурной претенциозности – выражение его духа. Всё хватать для себя, ничего не понимать, ничем не наслаждаться, всё допускать. Мертвейшее прошлое, мутнейшее настоящее, но также и энергичное будущее смешиваются в этом типе, как в его культуре и наследии. Мутный, но небесполезный сплав; при столкновении с первым куском более твердого будущего в Бисмарке он разлетелся, как ни мутен был сплав Бисмарк – Пруссия.

Париж. 29 декабря 1928. Суббота

Завтракал у Дягилева с Лифарем и т. д. [Говорили] о моем балете. Д[ягилев], как и прежде, отвергает Вайля. «Il faudra vous trouver un musicien» («нужно будет найти вам композитора»). Вайль пишет музыку под Доницетти, только замаскированную необходимым количеством фальшивых нот, которые всегда появляются в нужный момент. О Берлине Дягилев высказывается с большим восхищением. Kогда он был там в октябре восемь дней, по вечерам никогда не знал, куда идти, столько всего показывали в театрах. Берлин – единственный большой город, который он не смог покорить. Во всех других мировых столицах он праздновал триумфы, но [говорит]: «Перед Берлином я как школьник, который влюблен в великосветскую даму и не может найти слов, чтобы ее завоевать» («devant Berlin, je suis comme un collégien qui est amoureux d’une grande dame et qui ne trouve pas le mot pour la conquérir»). Его берлинские эксперименты каждый раз кончались материальной катастрофой с дефицитом от 100 до 150 000 франков.

1929

Гофмансталь

Берлин. 15 июля 1929. Понедельник

В B[erliner] Z[eitung] сегодня в полдень сообщение о том, что старший сын Гофмансталя Франц застрелился. Телеграфировал Гуго в половине третьего. Вечером смотрел фильм Штрогейма из довоенной Вены Свадебный марш. Гениальное творение, со злобой Георга Гросса показавшее пустоту блеска старой Вены и венского слащавого китча (заодно и голливудского): всего того, что всегда ослепляло и держало в плену Гофмансталя. Прямая его противоположность

Берлин. 16 июля 1929. Вторник

Гофмансталь умер во время похорон сына, от волнения из-за его самоубийства. Я будто получил удар молотком по голове. Трагическое поколение, трагический круг друзей! Ратенау, Пауль Kассирер, Гофмансталь; и основополагающие причины смерти Боденхаузена были трагическими. Возможно, у каждого человека есть определенная сумма страданий, которую нужно отбыть; если он намазывает их себе на хлеб маленькими порциями каждый день через разного рода торможения, отказы, жертвы, тогда он живет буржуазную жизнь; если же он не хочет этого, они все обрушиваются на него разом и тогда он живет небуржуазной, «романтической», «опасной», трагической жизнью. Kаждая этика и социальный порядок были бы системой распределения страданий, социального и индивидуального распределения раз и навсегда установленной суммы жертв и горестей. Можно варьировать это распределение многообразно, но, возможно, никакая этика или социальный порядок не могут существенно уменьшить общую тяжесть. Возможно, и здесь действует закон сохранения энергии (закон сохранения страдания); в конечном счете тогда остается вопросом индивидуального вкуса, что предпочесть – буржуазные торможения или трагические катастрофы.

Вена. 18 июля 1929. Четверг

Рано прибыл сюда. Похороны бедного Гуго. Заупокойная служба в три в приходской церкви в Родауне. Гроб, алтарь и алтарная преграда исчезли под морем роз. Должно быть, все розарии Вены были ограблены, чтобы получилась такая роскошь. Маленькая церковь была битком набита; я сидел рядом с Тервин и позади сына Рихарда Штрауса. Поразительно, но сам Штраус и Макс Рейнхардт отсутствовали. Служба была довольно тусклой, несмотря на прекрасное соло скрипки. Вокруг церкви собралась большая толпа – любопытные ве´нцы, женщины в светлых летних платьях, американки и много крестьян и мещан из окрестностей. Должно быть, несколько тысяч человек присоединились к траурной процессии и сопровождали гроб на кладбище, что при давке и ужасной жаре постепенно совершенно испортило настрой. Я шел с Руди Шрёдером, который, несмотря на потрясение, также страдал и от сопровождающих обстоятельств. У входа на кладбище имела место поистине скандальная сцена. В дикой давке гости в трауре и любопытные зеваки пытались прорваться на кладбище мимо полицейских; произошла настоящая потасовка. Меня со Шрёдером в конце концов впустили. Но ни о каком траурном настроении не было и речи, всё походило на вакхическое исступление в удушающую жару. Только на мгновение я мог заглянуть в склеп, когда бросал землю на гроб. Я заметил, каким узким и изящным выглядел гроб Гофмансталя, а дальше виднелся гроб его застрелившегося сына. Потом всё было кончено. Часть моей жизни ушла вместе с Гуго Гофмансталем. Еще на прошлой неделе он в письме к Гёртцу кратко очертил наши сохранившиеся отношения. Видел я Гуго в последний раз на безрадостном, безыдейном завтраке в июне год назад, когда Рихард Штраус говорил такой вздор, что Гофмансталь потом письменно извинялся передо мной.

Вена. 19 июля 1929. Пятница

Утром велел отвезти себя в Шёнбрунн и там в парке читал Глупца и смерть Гофмансталя. После завтрака поехал в Родаун, где застал Герти Гофмансталь, Kристиану, Раймунда, Шрёдера и графиню Оттонию [фон Дегенфельд]. Семья удивительно сдержанна, почти бодра. Герти Гофмансталь считает, и это для нее утешение, что смерть сына невиновна в смерти отца; врачи уже три года как махнули на него рукой из-за сильного склероза артерий. Гуго после смерти Франца был совершенно сдержан, вел свою обычную жизнь, писал много писем, много говорил с ней и Раймундом о смерти – то были долгие, чудесные разговоры, – правда, также он много и горько плакал. В понедельник он встал в привычное время, явился к обеду как обычно. Kогда они собирались в три часа на погребение, он надел шляпу, вдруг сказал, что у него кружится голова, и сел на стул. Она сняла с него шляпу и повела в рабочий кабинет, где он снова лишь сел на стул. Она, к своему ужасу, заметила, что его лицо совсем перекосилось. Kогда она пристально на него посмотрела, он спросил ее: «Почему ты так смотришь на меня?» – но не пошел к зеркалу, как сделал бы это раньше, чтобы самому посмотреть, всё ли в порядке. Она проводила его в рабочий кабинет. По дороге он еще сам поднял упавшую перчатку. В рабочем кабинете он снова сел на стул. Она спросила его, не развязать ли ему воротник. Он что-то невнятно ответил. Его речь уже была поразительно тяжелой. Она уложила его в кресло, и он постепенно потерял сознание. Тем временем служба за сына в церкви продолжалась. Раймунд говорит: когда он спешил на погребение, он уже был убежден, что не застанет отца в живых. Kак он, так и его мать называют счастьем то,