Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

всяком удобном случае выставляет напоказ свое тщеславие. Весьма неприятная фигура. Я возражал ему учтиво, но очень решительно. Богато одаренный и мелкий завистник. Его сочинения я никогда не любил, и теперь он мне тоже не нравится.

От Симонов я пошел на репетицию Ханса в комариной дыре Шикеле в Штатстеатр, но попал там на страшную перепалку между двумя господами, актером и режиссером, и после того как полчаса просидел в совершенно пустом темном зале перед пустой сценой, ушел.

1930

Майоль

Баньюль. 14 апреля 1930. Понедельник

Рано утром прибыл в Порт-Вандр. Оттуда на автомобиле в Баньюль (отель «Солер»), где нашел письмо от Майоля о том, что он простужен и ждет меня после завтрака. Я застал его в комнате, полной дыма от камина, с сильным насморком, но бодрым. Он сказал, что еще несколько дней назад, несмотря на плохую, холодную зиму, был здоров, но простудился на следующий день после того, как его статуя[583] была закончена. Я осторожно высказал пожелания относительно Горация[584]. Он сначала не сказал ни да ни нет, лишь пожаловался на большое количество работы, на то, что у него нет ни минуты времени; он должен сделать памятник Дебюсси для Сен-Жермена, памятник Андре Шенье для Kаркассона, памятник павшим для Баньюля. Также ему нужно закончить офорты к Ронсару для Воллара. Я сказал ему, что Воллар совершенно неспособен сделать «книгу»; плачевно жаль, что он, Майоль, который знает, что такое книга, тратит себя на такие поделки. Затем я показал ему мои пробные страницы Горация курсивом Джонстона[585] и приложил рядом офорты Ронсара; сказал, что, если бы я печатал нечто подобное, это было бы совсем другое, чем если Воллар поставит рядом совершенно безличную печать. Майоль согласился и заметил: почему бы мне не напечатать Ронсара для Воллара? Я сказал, что с удовольствием выпустил бы Ронсара с Волларом, но не могу отказаться от принципиальных возражений против офортов как книжного украшения. В конце концов мы с Майолем договорились, что он напишет Воллару и мы попытаемся заставить его сделать Ронсара со мной. – Я показал Майолю Гамлета; он похвалил, но, как мне показалось, без особого восторга. Вечером у Майолей я обедал с мадам Майоль и Люсьеном. Погода плохая; нарастающий шторм, ветер дует прямо мне в окно. Майоль рассказывает, что, будучи совсем молодым, прежде чем уехать в Париж, он в Баньюле издавал маленький журнал La Figue, в котором делал иллюстрации в стиле тогдашнего модного рисовальщика Шама [Хама][586]. Он издал около 20 номеров этого журнала; теперь ни одного не найти. Несколько лет назад он еще нашел один номер в своем подвале в Баньюле и сжег. Затем он велел Люсьену принести несколько альманахов Шама 70-х годов, которые он тогда собирал, и показал карикатуры (гравюры на дереве) Шама и Гревена, подчеркивая, как превосходны они и по его сегодняшнему суждению. Весь Тулуз-Лотрек заключен в некоторых карикатурах Шама на кокоток.

Баньюль. 15 апреля [1930]. Вторник

С Майолем, который всё еще простужен (шторм и холод не ослабевают), в его ателье за городом. Это маленький загородный домик, нечто вроде «беседки», на крутом склоне, на который карабкаешься по осыпи; но вид на горы прекрасен, и внутри уютно. Он показал мне рисунки, свои и натурщицы, парижанки[587], с которой он сделал последнюю фигуру и в которую, очевидно, сильно влюблен. Рисунки, на которые он сильно повлиял, хороши. «У нее есть талант, у этой девушки. Она пишет, но не хочет жить литературой. Я бы хотел найти ей работу, чтобы она больше не была натурщицей и позировала только мне. Но не говорите ничего моей жене; она ее терпеть не может. Они были подругами, и вот моя жена больше не хочет ее видеть. Мне очень интересна эта девушка». Итак, очередная ревнивая драма в жизни Майоля. Я пообещал ему, если он познакомит меня с ней, постараться найти для девушки работу, и спросил, могла бы она помочь в гравировании деревянных досок для Горация, если он научит ее технике. Майоль сразу с удовлетворением подхватил мысль. Девушка пробыла здесь, в Баньюле, у Майоля три месяца и даже жила у Майолей, но недавно уехала. Она должна, однако, снова приехать в Марли. Затем он рассказал, что предложил общине Баньюля памятник павшим в мировой войне, при условии что он будет воздвигнут на маленьком омываемом морем утесе у Института морских исследований. Мэр противится этому плану, притом что они собрали всего 30 000 франков, а его памятник стоит 300 000, то есть прямо-таки подарок. – Я сказал, что молодой Деметер назначил мне здесь, в Баньюле, встречу, чтобы завершить мой бюст. Майоль заметил, что после войны он с удовольствием сделал бы мой бюст: «Kогда я вас видел после войны, у вас была голова как у Наполеона. Можно было вас узнать по громадным планам» («Quand je vous ai vu après la guerre, vous aviez une tête comme Napoléon. Il aurait fallu vous voir par les grands plans»). Отмечаю это со всей скромностью.

Баньюль. 16 апреля 1930. Среда

Шторм сегодня еще яростнее, чем вчера; весь дом дрожит. Днем навестил Майоля в его доме, так как из-за ветра он не идет в ателье. Он показал мне новый номер журнала Formes, в котором вышла статья Жюля Ромена о нем: «Довольно хорошо; но он не делает выводов» («C’est assez bien; mais il ne conclut pas»). Ромен понимает его противоположность Родену как сознательную и желаемую и слегка порицает его «примитивность», уговаривая быть менее «примитивным». Майоль сказал: вначале он вообще не думал о Родене. А что касается его «примитивности» (то есть архаичности), он не намеренно примитивен, а пытается творить так совершенно, как только может: «Я не могу конструировать фигуру как Фидий; если бы мог, делал бы; но я конструирую так же хорошо, как скульпторы Олимпии» («Je ne peux pas construire une figure comme Phidias; si je le pouvais, je le ferais; mais je construis aussi bien que les sculpteurs d’Olympie»). Затем он снова подробно говорил, выделяя ее талант, о своей молодой натурщице, которую зовут Люсиль Пассаван: «Я сказал ей, что, если бы она работала, ей не приходилось бы показывать свою задницу всем скульпторам Парижа. Сначала с моей женой всё шло очень хорошо, они были подругами. Но теперь моя жена ревнует, ничего не поделаешь. Я устрою вам ужин с малюткой в Париже; но я должен быть осторожен. Всё же мне придется привезти ее в Марли, чтобы сделать руки для памятника Дебюсси» (для которого она позировала). По-видимому, Люсьен