Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

сказал, что это совершенно верно; у него это тоже уже было запланировано, но пока он идею отложил; он поискал в своих записях это место и прочел мне оттуда. Затем он спросил, заметил ли я, какая фигура вплетена в образ Адмета. Я не нашелся с ответом. Он сказал: Гёте; он хотел на это намекнуть и через «блаженных отроков». Потом мы еще обсудили печатание в моей типографии; при этом Гауптман заметил, что Уленшпигель будет сокращен еще почти на четверть. Он хотел мне сказать, что чтение вслух было очень полезно и для него, поскольку он увидел, где есть длинноты или повторения. Наконец, он произнес, что особую радость доставляет ему образ Баубо. Гёте обработал Баубо совсем плохо; он сделал из нее гротескную карикатуру. А между тем это один из прекраснейших образов из античной мифологии, эта скотница, которая веселит богов своей первозданностью. Он, Гауптман, отнесся к ней с особой любовью. Затем мы попрощались. Гауптманы поехали с Kаницом и Виком на устроенный Визерами пикник, от которого я отказался, так как не хотел рисковать насморком при ледяной погоде и дожде. Я выехал в два в Веймар, куда прибыл вечером в семь.

Письмо Гауптману: 7 июня 1927

Глубокоуважаемый, дорогой господин Гауптман, мне хочется вновь сказать Вам, какое глубокое, великое, чистое впечатление произвел на меня Тиль Уленшпигель. Обычно трудно сразу, устно, отдать должное большому впечатлению; поэтому я хочу теперь хотя бы вкратце сказать, что чувствую себя одним из первых, кто услышал великое произведение нашей литературы. Позволю ли я себе связать с этим пожелание, внушенное восхищением? Я уже позволил себе выразить его вчера при нашей прощальной беседе, и, к моей великой радости, оно совпало с Вашим намерением: чтобы в конце еще раз прозвучал смех Уленшпигеля, чтобы он, после того как Хирон показал ему «последние вещи», буквально «засмеялся до смерти». Но я осмеливаюсь связать с этим теперь еще одно, которое, возможно, покажется Вам дерзким и самонадеянным, а именно – чтобы Вы вообще подарили нам сцену смерти Уленшпигеля. Теперь в финале Уленшпигель настолько ускользает от слушателя (или читателя) за своими снами и видениями, что его исчезновение как телесного человека в смерти не вызывает того сочувствия, на которое этот великолепный шут и человек имеет право и которое он, несомненно, вызвал бы, если бы предстал перед нами еще раз во всей телесности. Здесь, как мне кажется, совершенно законный эффект величайшей поэтической силы, быть может, намеренно (но зачем же?) отвергнут. Одним словом, я выступаю перед Вами, глубокоуважаемый волшебник и ваятель, как член Вашей миллионоголовой нынешней и будущей паствы и требую от Вас, чтобы Вы представили мне сцену смерти смеющегося шута в опустошенной войной стране. Я осмеливаюсь высказать, что Вы обязаны нам ею, как Гёте был обязан нам сценой смерти Фауста. Там тоже была возможность и искушение скрыть его от наших взоров за трансцендентным; тем не менее Гёте дал ему одну из самых пластичных и трогательных сцен смерти в мировой литературе. Что дозволено Фаусту, то дозволено и Уленшпигелю! Вот почему я так дерзок, что заявляю его претензию пред Вами. – Я так мерз в вагоне, что мне приходилось снова и снова согреваться этой надеждой – узнать еще больше о кончине смеющегося Уленшпигеля и о том, как желчь в последний раз подступила к его диафрагме. Но, несмотря на эту зимнюю развязку, дни в Бад-Либенштайне у Вас и у Вашей столь безмерно доброй и заботливой супруги навсегда останутся для меня незабываемыми. Также приятнейшим образом запомнилась мне и чета Уленшпигелей[573].

***[574]

K этому финалу Гауптман еще заметил, что видения конклава и последующие можно рассматривать как внутренние образы, сопровождающие смерть Уленшпигеля: конклав – как высокие фантазмы горячки, видение Баубо – как эйфория, предшествующая смерти, и поездка к последним вещам с Хироном – как соскальзывание в небытие.

[Париж.] 15 сентября 1927. [Четверг]

Несчастная Айседора Дункан была вчера вечером в автомобиле задушена собственным шарфом, который намотался на заднее колесо. Смерть трагически-роковая: шарф, столь существенная часть ее искусства в танце, принес ей гибель. Ее реквизит и раб отомстил ей. Редкая артистка была окружена столь трагическим ореолом и умерла так трагически, в соответствии с самой сутью своей судьбы: двое ее маленьких детей погибли в автомобильной катастрофе, ее муж, Есенин[575], покончил с собой, она сама теперь убита своим же реквизитом, словно из мести.

Накануне смерти детей Айседоры я был в ее ложе в Русском балете; она пригласила меня на завтрак в Нёйи на следующий день, я вынужден был отказаться, потому что в зале был Герман Kейзерлинг и мы с ним условились встретиться. Малыши должны были после завтрака станцевать для меня. У меня всегда было чувство, будто и тут судьба сыграла свою роль, что дети не погибли бы, прими я то приглашение на завтрак. Бедная Айседора; я не ценил ее как танцовщицу в начале [карьеры], находил ее неуклюжей, дилетантской и по-филистерски образованной. От Kрейга она это знала. Позже она как-то пригласила меня в Нёйи, станцевала передо мной и, когда я выразил ей искреннее восхищение, сказала на своем американском французском, имевшем некоторое формальное сходство с ее калифорнийским пониманием греческого искусства: «Oui, quand vous m’avez vue (произносила «ву») avant j’étais vertueuse (произносила «вёртуоз»), je ne savais pas danser: mais maintenant!..» («Да, когда вы видели меня прежде, я была добродетельна, я не умела танцевать: но теперь!..»)

В Париже она как-то пришла домой к мадам Мечников, жене знаменитого ученого. Старушка Мечникова была окружена дамами своего возраста; она не знала Айседоры и, когда та велела о себе доложить, вышла к ней в гостиную с вопросом: «Que puis-je faire pour vous, Mademoiselle?» («Что я могу для вас сделать, мадемуазель?») На что Айседора, словно выпалив из пистолета, сказала: «Je voulais vous demander, Madame, si vous permettriez que Monsieur Metschnikoff me fasse un enfant?» («Я хотела спросить вас, мадам, позволите ли вы месье Мечникову сделать мне ребенка?») Немая сцена, обморок мадам Мечниковой, хлопоты пожилых дам вокруг нее. Наконец, старушка Мечникова пришла в себя и, еще полуживая, спросила: «Mais pourquoi, Mademoiselle: connaissez vous le Professeur Metschnikoff?» («Но почему, мадемуазель; вы знакомы с профессором Мечниковым?») Ответ Айседоры: «Oh, Non, Madame! Mais je pensais que si le Professeur Metschnikoff me faisait un enfant, celui-ci aurait la tête du Professeur et les jambes de moi, et que ce serait très bien» («О нет, мадам! Но я подумала, что если профессор Мечников сделает мне ребенка, то у него