Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

чисто историческим. Не помню, как мы перешли затем к Леону Доде; но Фельдман, кажется, был сильно задет, когда я сказал о своем отношении к Леону Доде – о том, что он мошенник, сводник, шантажист, порнограф и т. д. (как установлено документально). Должно быть, тут какая-то личная связь существовала или существует. <…> Вечер из-за этой неожиданной обидчивости Фельдмана стал слегка неуютным; но позже это сгладилось.

Бад-Либенштайн. 4 июня 1927. Суббота

В десять утра снова у Гауптмана в его большом рабочем кабинете в отеле. Он продолжил чтение Тиля с того места, где остановился вчера, – с приключения с застреленным рыбаком и молодым солдатом, начав со сцены ночью, когда молодой солдат, застреливший рыбака, подходит к костру Тиля. Я был глубоко потрясен этой сценой. Затем он прочел сцену на кладбище и с Иоганном Себастьяном Бахом в трактире, потом сцену со Стеллой в замке и приключение в Лаубане во время капповского путча. О грубом супруге-принце он сказал, что перед ним маячил великий герцог Вильгельм Эрнст Веймарский (как он мне позавчера говорил, применительно к Тилю он, по меньшей мере изначально, думал о молодом офицере-летчике Тесдорфе, правда лишь как о первом толчке к образу). Сцены со Стеллой и в Лаубане он читал с большим волнением и сильной, почти актерской выразительностью и жестикуляцией. В сцене со Стеллой он потом снова указал на язык; здесь гекзаметр стал совсем свободным и музыкальным.

Завтракал у фрау Демель в отеле «Герцог Бернхард». По ее словам, она и трое детей Демеля до сих пор вполне безбедно живут на доходы от его произведений. О политической позиции Демеля после войны она сказала, к моему удивлению, что он был настроен совсем лево и голосовал за коммунистов, но потом поправилась, сказав, что он, пожалуй, был «независимым». И это несмотря на его призыв сражаться до конца. Он просто считал подписание Версальского мира ошибкой. Да, собственно, он и умер от Версальского мира.

После обеда Гауптман продолжил чтение Тиля. Он прочел сцены в замке в Сибилленорт у короля Саксонского и адское путешествие Уленшпигеля. В том месте, где Уленшпигель смывает с себя кровь на рыночной площади Лаубана, очищается от красного, он заметил, что всё в Уленшпигеле имеет «двойное дно». На мой вопрос, что он этим хочет сказать, Гауптман ответил: вещи имеют и символический смысл, как здесь стирание крови – это стирание партийной окраски. Позже я спросил его еще, как он материально (в реальности) объясняет, что король и его гости в парке переживают видение конца света? Гауптман: Тиль – поэт и фокусник. Можно думать о внушении со стороны поэта, который завораживает слушателей фантазией; но можно думать и о некоем виде магии, какую якобы практикуют индийские факиры. В конце концов, это, может быть, просто ложь, хвастовство Уленшпигеля. Он ведь прямо в заглавии назван «великим лжецом». С некоторым удовлетворением Гауптман особо указал мне на сцену в конце приключения в Лаубане, где Уленшпигель выкрикивает Нагорную проповедь под грохот двух враждующих колокольных звонов. Она полностью заглушается шумом спорящих церковных колоколов. Сегодня после обеда Гауптман был в особенно приподнятом настроении и читал с величайшей живостью голоса, мимики и жестов.

После обеда из Kёльна приехал Тесдорф, прообраз Тиля, с женой. Тесдорф – крупный, довольно стройный мужчина лет тридцати пяти, некрасивый, но с ослепительно белыми зубами и почти постоянной веселой улыбкой. Они с Гауптманом обращаются друг к другу на «ты», а фрау Гауптман называет Тесдорфа своим «пятым сыном». Во время войны он был лейтенантом авиации, сейчас представитель крупной английской фирмы, не имеет постоянного места жительства, всё время разъезжает по Германии на машине, проверяя представителей фирмы. Его план, сказал он, – накопить достаточно денег, купить двухмачтовую шхуну и жить с женой и всего одним матросом исключительно на этой шхуне. Зимой – в какой-нибудь гавани в Средиземном море, в хорошее время года – скитаясь по морю, никогда и нигде не имея дома.

Вечером Гауптманы дали обед, на который, кроме Тесдорфов, Фельдмана и меня, пригласили еще фрау Демель и компаньонку принцессы Шёнбург мисс Джеймс – трогательно худую и белокурую старую английскую мисс, которая живет в Германии уже больше сорока лет, но всё еще плохо говорит по-немецки. Потом пришли Kаниц, бывший министр земледелия, и его сестра, графиня Визер. Гауптман был очень весел, и его не могли уложить спать. Он считал, что только так и остаешься молодым – участвуя во всём и не щадя себя. Он много пил, но оставался совершенно трезвым, в ясном уме.

Гауптман и Kаниц говорили об опасности, которую политический католицизм представляет для Германии. Kаниц рассказал, что Центр его сместил, потому что он не учитывал их пожеланий при замещении должностей в его министерстве. K нему явились несколько господ из Центра и потребовали, чтобы он уволил ряд чиновников, несомненно способных, и назначил вместо них католиков для «сохранения паритета» (так как только треть чиновников министерства были католиками). Kаниц указал им, что католиков уже значительно больше трети. На что господа возразили: это так, но не членов партии Центра. «Тут-то я их и поймал; я смог им сказать, что их требование противоречит конституции, поскольку конституция запрещает спрашивать о политических взглядах чиновников. Но когда кабинет пал, Центр меня за это и свалил. Они сказали мне: „Приходите к нам, тогда останетесь“. От конфессиональной распри Германия погибнет». Рассказ Kаница подтверждает то, что говорил мне Петер Рейнхольд на Kапри.

Бад-Либенштайн

5 июня 1927. [Воскресенье.] Троицын день

Утром Гауптман продолжил чтение Тиля и после обеда снова читал мне с половины пятого до четверти восьмого; для обеих частей – довольно большое напряжение. Утром – эпизод с босяком и опустившимся пастором Наса, персонажем в высшей степени ярким, полнокровным. После обеда – собор и конклав в Виттенберге. Сам Гауптман сказал, что это слишком длинно, он сильно сократит. Вообще, чтение вслух очень помогло ему. Теперь он ясно видит, что еще предстоит сделать, где произведение нуждается в очистке и отделке.

Вечером опять довольно большое общество за столом у Гауптманов – Тесдорфы, доктор Фельдман, позже – Kаниц и его сестра, графиня Визер. Засиделись допоздна, и я ушел в двенадцать, в то время как Гауптман, синеглазый седой олимпиец, всё еще прочно восседал в своем кресле.

[Бад-]Либенштайн

6 июня 1927. [Понедельник.] Духов день

До полудня Гауптман прочел мне заключительную часть Тиля, последние приключения после конклава: Баубо, Хирона и смерть Уленшпигеля. Я сказал, что мне не хватает в финале смеха Уленшпигеля, его смеха даже над смертью и над последними вещами. По сути, Уленшпигель должен буквально «засмеяться до смерти». Гауптман