Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

сентябре «большим жестом», произведя по этому случаю с большой помпой сильное сокращение оккупационных войск. Пенлеве лично вполне согласен: он тоже считает оккупацию и в военном отношении совершенно излишней, не стоит и повторять. Но ее устранение станет возможным лишь тогда, когда подавляющее большинство во Франции согласится с этим мнением. Пока военные сопротивляются всякому дальнейшему сокращению, так как считают, что уже сейчас там лишь минимум войск, необходимый для защиты железнодорожного сообщения с Майнцем. Они утверждают, что, пока Майнц остается оккупированным, дальнейшее сокращение невозможно. Относительно Зайпеля Пенлеве заметил, что ему в Германии поставили в вину его высказывания здесь об аншлюсе. Но какая польза выступать теперь за аншлюс? Надо лишь подождать 10 или 15 лет, тогда всё будет выглядеть совсем иначе; тогда можно будет говорить и о пограничных вопросах, если сначала будет восстановлено доверие в Европе.

Обед у Мартена дю Гара с Еленой, Полем Валери, Эдмоном Жалу. Сверкающая, совершенно современная обстановка, как на выставке художественной промышленности, ледяная и как бы нежилая. Валери – маленький, худощавый господин с искусно небрежными прядями седых волос, красивыми глубокими глазами и тихим музыкальным голосом – был за столом исполнен язвительнейшей злости по отношению к Kокто и модной «томистской» школе (последователи Фомы Аквинского, Маритена и т. д.). Он процитировал слово Форана, назвавшего Kокто и Маритена «тетками церкви» (les tantes de l’Eglise), и предоставил затем весьма скандальные подробности из учения Фомы Аквинского о форме совокупления между великанами и «дочерями человеческими». Эта новейшая мода на «томизм» явно волнует здесь интеллектуальные круги. Он рассказывал потом, что пишет для васмутовского Orbis Terrarum предисловие к тому о Франции и хочет показать, что французский народ – самый этнографически разорванный в Европе за исключением русского. Это отражается и в языке, который именно поэтому так отшлифован, polie comme un caillou (отполирован, как галька). Я сказал: Германия этнографически, несомненно, гораздо единообразнее, но при этом культурно разорвана. Отрицательно подействовало, в частности, то, что в конце XVIII века культура отступила к маленьким дворам, в то время как новая, мощно устремленная вперед, буржуазная жизнь в больших городах и новых промышленных областях осталась без всякого соприкосновения с параллельно развивавшимися немецкой литературой и искусством. Отсюда, с одной стороны, оторванный от мира романтизм, с другой – бескультурный материализм. Я резюмировал это так, что в первые десятилетия XIX века «Германия ощетинилась одновременно и башнями из слоновой кости, и доменными печами, без какого-либо внутреннего контакта между ними» (l’Allemagne s’est hérissée en même temps de tours d’ivoire et de hauts fourneaux, sans aucun contact intime entre les deux).

Сразу после обеда я должен был уйти, так как пригласил фрейлейн фон Kорани (дочь венгерского посланника) и Жака в Русский балет. Она милая, умная девушка. Рассказывала, что многие русские здесь теперь обеднели. На днях она остановила на улице такси и, к своему ужасу, заметила, что шофер – русский князь, с которым она часто танцевала прошлой зимой. Она замялась, но потом подала ему руку и села. По дороге раздумывала, давать ему на чай или лучше не давать. В конце концов при выходе она дала ему на чай, но одновременно сказала: «Вы зайдете как-нибудь попить чаю, когда будете свободны, не правда ли?» Действительно, восхитительно тактичное и остроумное решение.

Париж. 6 июня 1926. Воскресенье

Завтрак у Бассиано в Версале (вилла «Роман»). 18 человек, в основном мужчины, и очень шумно: Фарг, Орик, пианист Виньес, Франческо Мендельсон, сидевший рядом со мной, Елена, с которой я приехал, свояченица Роффредо Kаэтани или Сермонета и т. д. Я ненавижу шум и спертый воздух таких чудовищных завтраков. Но потом довольно красиво играли Виньес и Франческо, которому аккомпанировал Роффредо Kаэтани. Дом – огромный, безвкусный особняк в стиле Людовика XVI, который построил себе разбогатевший парикмахер.

Елена потом поехала в Медон к Жаку Маритену, с которым непременно хотела познакомиться. <…> – Я отправился домой и забрал Вильму к г-же Kлемансо, где Сотро и другие были на воскресном приеме. Пенлеве обещал мне там рандеву; но я не мог его дождаться, так как обещал навестить Набокова. Я приехал к нему в жалкий пансион за Пантеоном, рю де л’Эстрапад, 3; грязная, зловонная лестница, крошечная каморка, в которой только пианино, неубранный диван, на котором Набоков, очевидно, спит, стул и несколько фотографий на стенах; впечатление ужасающей нищеты, чего не позволяет предполагать его появление на людях, его ухоженная внешность и великосветская манера держаться. Но он принял меня без всякого смущения, как будто угощал в замке. И потом он сыграл кантату, которую сочинил на стихи Ломоносова[563], она глубоко меня взволновала; контраст между гениальным произведением и убогой обстановкой был потрясающим, такой же, какой у меня был раньше от Мунка в Берлине.

Потом мы беседовали, причем Набоков снова высказал презрение к молодой французской музыке; далее также яростно обрушился на ориентализм, этнографизм, народно-песенный элемент («экзотизм в музыке»), а также на джаз. «Если вы спросите меня, почему я ненавижу экзотизм в музыке, я отвечу: потому что люблю Баха». В этот ненавистный круг входит и русская музыка, поскольку она этнографична: Римский-Kорсаков и т. д. Только Бородин сумел немного подняться над этим ориентализмом в область чистой музыки. Но Бах и Моцарт – его боги; высшее достигается, когда музыка «входит в храм», становится религиозной. Он сказал, что я непременно должен познакомиться с Маритеном; он сейчас самая интересная личность во Франции. Очевидно, и Набоков сильно захвачен «томистским» течением. Он с большим удовольствием процитировал довольно глупую фразу Стравинского: «С одной стороны, Лютер, протестантизм, Kант и эта старая корова Санд (произносит как немецкое „Занд“), с другой – католичество и хорошее вино». Но Набоков, несмотря на этот незрелый, восторженный католический радикализм, производит впечатление действительно гениального юного гиганта.

У Вильмы ужинали и потом с Еленой, герцогиней де Kлермон-Тоннер, Жаком, Набоковым, Унгерн-Штернбергом, Франсисом де Миомандром и некоторыми довольно ужасными женщинами, которых Kлермон-Тоннер привезла с собой, [поехали] в кафе «Ротонда» на Монпарнасе. Так как общество этих женщин внушало мне отвращение, я ушел рано.

Париж. 7 июня 1926. Понедельник

Завтрак у Миси Серт; она собрала вокруг себя целый букет аристократов: графиня Потоцкая (из Ланцута), Kаэтани, свояченица Роффредо, баронесса Ротшильд, графиня д’Арбиньи, граф Замойский. Я сидел между ней и Ротшильд, весьма приятной молодой женщиной, которой я рассказывал о Набокове и горячо его рекомендовал. Так как здесь сейчас модно, чтобы каждый сам зарабатывал деньги, Ротшильд, как она мне рассказала, делает у себя в деревне «домотканые» ткани, которые продает. Я поэтому принял ее сначала за «борющуюся за жизнь даму искусств и ремесел», пока постепенно в ходе разговора не понял свою ошибку, когда Мися заговорила о ее дворце на площади Согласия