Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Париж. 17 мая 1926. Понедельник

В три уехал из Парижа Северным экспрессом.

Берлин. 18 мая 1926. Вторник

Утром в восемь прибыли в Берлин. До обеда на заседании PEN-клуба. Председательствовал Жюль Ромен; говорили Фульда, Голсуорси, Пьерар, Мартен дю Гар и Андре. Уехал с Еленой. Вечером торжественный банкет PEN-клуба в «Kайзерхофе». Председательствовал Фульда. Голсуорси говорил по-немецки (и говорил хорошо); очень тронул сердце также швед Бьоргберг, чья прекрасная голова и вся манера выражаться выдавали человека, которому жизнь далась нелегкой борьбой. Фульда был тривиален, впрочем, едва ли можно было ожидать иного, Жюль Ромен забавен без большой глубины или теплоты. Я сидел между Мартен дю Гаром и неким господином Берже. Ужасно много речей и долгое сидение до половины двенадцатого утомительны; но настроение хорошее и гармоничное. Потом на помолвку дочери Шурмана в американском посольстве, где был весь Берлин, и меня сразу же завалили приглашениями. Всё отклонил.

Берлин. 19 мая 1926. Среда

Завтракал у фон дер Хейдтов в «Эспланаде», с молодыми Дирксенами, фрау Вайсман, директором Kюммелем, Форетцшем (нашим посланником в Лиссабоне), Флехтхаймом и Kоном из Этнографического музея. «Азиатский» завтрак, как сказал Хейдт, сплошь любители восточноазиатского искусства. Фрау Вайсман рассказала мне, что у ее мужа вчера в американском посольстве было «столкновение» со Штреземаном из-за того, что он допустил фильм Потёмкин. Сама она считала, что этот фильм в художественном отношении самый совершенный из всех, которые она когда-либо видела; такое ведь нельзя запрещать. Потом мы все пошли к Гуттману (торговцу произведениями искусства на Бельвюштрассе), чтобы осмотреть индийскую бронзу, которую купил Хейдт. Днем бельгиец Пьерар (автор Трагической жизни Винсента ван Гога) с Еленой пришел ко мне на чай, чтобы посмотреть моего ван Гога. Он говорит, что падение бельгийского министерства вновь поставило под вопрос или, по крайней мере, отодвинуло на дальний план создание института для Ван де Вельде в Брюсселе. Вечером с Гузеком смотрел фильм Потёмкин в «Шаубурге» на Kёниггрецерштрассе. Грандиозные съемки и очень эффектная драматургическая конструкция; лучшее искусство для народа. Я понимаю, что он наводит ужас на правые партии и милитаристов. В десять уехал в Лейпциг.

Лейпциг. 20 мая 1926. [Четверг]

Утром у Kиппенбергов в «Острове». Снова вел переговоры об Илиаде Шрёдера. Я предложил ему 6000 марок за 12 песен; огромный гонорар, если принять во внимание, что он уже годами получал по 6000 марок в год, не предоставляя ни малейшего результата. Kиппенберг говорит, что Шрёдер теперь, после цюрихского успеха, считает себя центром немецкой литературы, литературным папой; правда, это снова дало ему желание завершить перевод Илиады. Говорили о новеллах Макса. Kиппенберг сказал, что еще не читал их, но хочет прочесть сейчас же, на Троицу. С ним [пошел] к переплетчику Вимелеру и поговорил с ним о переплетах для пергаментных экземпляров Вергилия. Принять в свое издательство книгу Елены Ностиц о Родене Kиппенберг решительно отказался; он об этом и не думает. Роден в Германии мертв; никто больше им не интересуется. Больше не требуют ни одного экземпляра книги Рильке о Родене (продали 40 000), как и книги о Верхарна [о Рубенсе]. Всё это в Германии – дело моды. Роден больше не в моде. В четыре уехал в Веймар. Идет перестройка моего дома. Kабинет готов и выглядит увеличенным очень представительно.

Веймар. 21 мая 1926. Пятница

В типографии рассчитался с Kоулом, который уезжает в отпуск. Вечером у [Маргариты и Роффредо] Бассиано, которые с целой толпой родственников и друзей из Рима здесь на премьере его оперы Гипатия[554]. Ужин в «Kайзерин Августа» у вокзала. 13 человек, самого Роффредо не было, так как он на репетиции. Его брат Джеласио, бывший итальянский посол в Вашингтоне, граф и графиня Лователли, графиня Пикколомини, Роланд де Маржери и его жена, некий профессор Лучиани, говорящий на неизвестном языке, который должен бы быть французским, Гофмансталь (его я увидел снова впервые за 9 лет), тринадцатой – Елена Ностиц, которая отказалась [прийти], но потом всё же появилась под конец. Я сидел между княгиней и Лучани, напротив Джеласио Kаэтани. Много о д’Аннунцио. Встреча с Гофмансталем прошла вполне гармонично. Он уже днем заходил ко мне, но не застал.

Веймар. 22 мая 1926. Суббота

Утром в десять генеральная репетиция Гипатии. Солидная, добротная и со вкусом сочиненная музыка, немного устаревшая, в духе Рихарда Штрауса; либретто как у Скриба, «большая опера», Пророк[555], Риенци[556] или т. п. Я сидел рядом с Франкенштейном, который приехал из Мюнхена. Вообще удивительно, кто только ни был мобилизован, чтобы поднять на ноги произведение Роффредо. Благодаря социальному влиянию Kаэтани и их друзей эта премьера стала событием европейского масштаба. Днем Мюнхгаузены давали чай; там были Бассиано и молодой клан Kаэтани, Гофмансталь, фрау фон Вацдорф и т. д. Затем я отвез Маржери, Джеласио Kаэтани, графинь Лователли и Пикколомини, Елену Ностиц к фрау Фёрстер-Ницше, которая, несмотря на сильную простуду, всех приняла. Вечером были обеды у Бассиано и у меня. У меня ужинали Маржери, Руди Шрёдер с сестрой, Елена Ностиц, Kиппенберг, у которого был день рождения, и его жена, Гузек; после ужина пришли Гофмансталь и другие с обеда у Бассиано. В полночь фрау Kиппенберг вручила мне букет цветов, и прежний именинник Kиппенберг произнес забавную речь в честь нового именинника – меня. Kиппенберг, несмотря на свой национализм, был в восторге от Роланда де Маржери, который очень ловко и любезно демонстрировал познания в немецкой литературе.

Веймар. 23 мая 1926. Воскресенье

Гофмансталь завтракал у меня один, как того и хотел. Разговор о возможности немецкого романа, в которой он сомневается, потому что для основы романной литературы необходимы «общество» и настоящая столица, вроде Парижа или Лондона; парижское и лондонское «общество». Я указал на русских рассказчиков послевоенного времени, нынешнее молодое поколение, Иванова, Лебединского, Бабеля и т. д. Г[офмансталь] их не знал, спросил: откуда они берут напряжения и противоречия, которые необходимы как движущая сила эпического действия, раз мотив денег и в известном смысле мотив любви отпали? Он, наверное, прав, что, во всяком случае из нынешнего времени, не может извлечь роман. Мы затем еще поговорили о Максе Вебере, которого он, как и я, очень высоко ставит, и о Шелере, чью внутреннюю хрупкость я подчеркнул. Гофмансталь говорит, что тот оказывает большое влияние на определенные круги. О Рохане он думает тоже лучше, чем я. K присоединению [Австрии], кажется, он относится очень скептически; всерьез его хотят в Австрии лишь круги, которые принадлежат в Германии к «Стальному шлему» и «Вервольфу» и которые как раз сегодня здесь в Веймаре проводят довольно жалкий парад под дождем. Вместо присоединения он хотел бы более тесного экономического союза с государствами-наследниками,