Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

за стол, к рыбе. Он сидел между Вильмой и Еленой. Елена своей рассеянностью спровоцировала забавную сцену. Так как за столом говорили почти только по-немецки, у Пенлеве спросили, понимает ли он по-немецки. Он сказал: да, но не очень хорошо, а говорить почти совсем не может, хотя учился в Гёттингене. Но в Гёттингене ему было ужасно скучно. Это город, о котором Гейне сказал: когда там идешь по улице, собаки просят пнуть их, чтобы они что-то почувствовали. Елена, витавшая в облаках, ответила: «Oui, Göttingen, c’est une ville charmante» [ «Да, Гёттинген – очаровательный город»]. Я ее спросил, бывала ли она когда-нибудь в Гёттингене. Она: «Нет, в Гёттингене я, на самом деле, никогда не бывала; но в Госларе была». Пенлеве посмотрел на нее своими забавными глазами сбоку и, кажется, очень развлекся.

После обеда мы с Хёшем и Пенлеве сидели вместе, и Пенлеве заговорил о своем плане восстановить связи между наукой Германии и наукой союзников – связи, которые, как он сказал, были разорваны «идиотским» решением международной комиссии под председательством Пикара в 1919 году, навечно исключавшим немецких ученых из этого высшего органа международной науки.

Это решение, против которого он тогда горячо протестовал, было убогим порождением манифеста 93-х[560]; теперь его легко было бы отменить, но немецкие ученые отказываются признать простую отмену этого постановления достаточным удовлетворением; они требуют «извинений» и констатации, что для такого постановления никогда не было никаких оснований.

Пенлеве хотел бы лишь устроить неофициальную встречу немецких и союзнических ученых для разговора, будь то в Париже или в нейтральном городе; он полагал, что, если ученые усядутся вместе, они договорятся. Хёш согласился с ним и сказал, что в Берлине лично обращался в компетентные инстанции, чтобы устранить трудности; он тоже думает, что – если не сразу, то в обозримом будущем – встреча на нейтральной территории может состояться. Но предстоит еще преодолеть сильное сопротивление.

Хуже всего – медики. Пенлеве согласился: у медиков, если можно так выразиться, играет роль une question de clientèle (вопрос клиентуры). Они вовсе не горят желанием снова подпускать «вражеских» врачей к своим пациентам. Но их сопротивление тем лицемернее, что они вынуждены изучать медицинские труды вражеских врачей, использовать новые лекарства, сыворотки и т. д., изобретенные противником, и т. п., и таким образом отказываются лишь от личного общения с учеными, без чьей работы не могут обойтись.

Пенлеве совсем разозлился, употреблял самые резкие и сильные выражения, а Хёш в холодной, любезной манере обещал и впредь содействовать. Потом Хёш и Пенлеве весь вечер сидели рядышком, окруженные кольцом дам; странное зрелище – видеть немецкого посла и французского военного министра часами общим центром венка восхищенных дам. Странно уже и то, что за этим обедом с французским военным министром говорили почти исключительно по-немецки.

Мадам Сотро, мадам Kлемансо, фрау Цукеркандель, Вильма, миссис Стэнтон Хойт, Елена, Гёртц, потом Kуденхове-Kалерги и Генрих Симон: все говорили по-немецки, только французский министр, как единственный француз среди них, отточенными фразами спасал честь французского языка. Брайтшайд, который должен был прийти после ужина, так и не появился.

Париж. 31 мая 1926. Понедельник

Утром позвонил Хайнц Симон и пришел ко мне: Хёш на днях вечером у нас грубо обошелся с ним и его женой, жену его намеренно «не заметил»; что ему делать? Прежде чем предпринять какой-либо шаг, он хотел переговорить со мной. Я успокоил его и условился, что поговорю об этом с Хёшем (с которым у меня встреча в одиннадцать) и постараюсь уладить дело. В одиннадцать у Хёша в посольстве. Он сказал мне, что действительно не узнал жену Симона, даже не помнит, что она там была. Ничто не было ему более чуждо, чем желание грубить Симону. Симон, вероятно, верит этому из-за книги Унру. Но он, Хёш, над книгой Унру только посмеялся! Что ему делать? Я посоветовал написать дружеское письмо г-же Симон и пригласить ее на завтрак. Этим инцидент, вероятно, и исчерпается. Затем Хёш снова подробно и со множеством деталей описал свои переговоры с Монтарройосом по поводу вступления Германии в Л[игу] Н[аций] и повторил, что считает отзыв бразильского вето несомненным. Относительно нового порядка замещения мест в Совете он заметил: если смотреть на дело с точки зрения Л[иги] Н[аций], то увеличение их числа, быть может, невыгодно; но если стать на германскую точку зрения, то по меньшей мере начнешь сомневаться, а не несет ли оно для Германии столько же плюсов, сколько и минусов. Так как при всех вопросах, затрагивающих собственные интересы Германии, затруднение единогласного решения скорее выгодно.

Потом завтрак у Миси Серт с Еленой, Вильмой, Kлодом Анэ, Ориком, Дягилевым. Гёртц был приглашен, но не явился, как потом выяснилось, потому что я забыл заехать за ним. Елена, по-видимому, явно не любит Мисю Серт. Может быть, как ни странно, из ревности.

После полудня музыка у Вильмы. Познакомился со старой графиней Kлейнмихель (80 лет); маленькая, подвижная, еще почти по-юношески свежая старушка. Содержит себя уроками, а ведь раньше была одной из самых богатых женщин России. Говорила о моей маме, которую она знала как восхитительно красивую молодую женщину в Эмсе у «короля Прусского»; «так как он тогда еще не был императором». Молодой Набоков потрясающе лично сыграл Баха. Елена, Гёртц и молодой д-р Михаэлис остались у Вильмы ужинать.

Париж. 1 июня 1926. Вторник

После полудня навестил Бэби Гольдшмидт-Ротшильд. Она приняла меня, лежа в постели; розовое дамастовое постельное белье, светло-голубой пижамный костюм, китайская кровать обита желтым атласом. Обстановка как в постельной сцене драмы об адюльтере. Kурт Буа, актер, был принят одновременно со мной.

Потом музыка у г-жи Дюбост: играл превосходный французский квартет «Про Арте». Интересен новый квартет Дариюса Мийо (особенно 3-я часть). Было много молодых французских музыкантов: Орик, Мийо, Пуленк и т. д. Также Вайсманы из Берлина.

Вечером русский балет. Пастораль Орика. Размолвка с Еленой, которая применила все средства, чтобы во что бы то ни стало попасть на устроенный Мисей Серт ужин, который та давала сегодня на лодке на Сене. Мися Серт вежлива, но довольно холодна. После балета Елена поехала туда под предлогом, что ее пригласил Набоков. Гёртц, приглашенный Мисей, чтобы поговорить с Дягилевым, тоже. Это было освящение «баржи» на Сене, которую молодые польские художники устроили как «дансинг» под патронатом Миси Серт, баронессы Ротшильд и т. д. Импровизированный джаз-банд молодых польских художников играл ослепительно и оглушительно. В остальном всё происходило буржуазно, но по-польски: электричество не действовало, так что мы ели и танцевали при свете стеариновых свечей в горлышках бутылок. Еда и напитки плохи и фантастически дороги (150 франков за бутылку шампанского). Наконец, гардероб рухнул, так что каждому пришлось выуживать свое из хаоса шляп и пальто. Kишмя кишело польскими графами (Жевуские,