Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Дягилев подошел к нашему столику и попытался в ужасном грохоте джаза рассказать Гёртцу подробности истории о танцовщике Гарсиа. Дождь и ветер яростно соперничали с джазовым шумом дощатого сарая. Не хватало только, чтобы лодка дала течь, чтобы довести драматическую линию этого польского мероприятия до его логического конца. Причем в пользу поляков надо заметить, что, несмотря на неряшливость, дело никогда не становилось похабным, а протекало непрерывно в лучших светских формах, даже когда под конец все ползали по полу и в темноте под обломками гардероба искали вечерние пальто и шляпы. Елена открыла в себе славянскую, суворовскую кровь, и всё представлялось ей восхитительным.

Париж. 2 июня 1926. Среда

Макс уехал в три обратно в Берлин. K чаю у Миси. У Вильмы ужинали с Еленой.

Париж. 3 июня 1926. Четверг

Завтрак у Kлода Анэ на рю дю Бак. Наедине с ним и его женой и одной французской адвокатшей с польской фамилией (муж – партнер Поля-Бонкура). Милая, со вкусом обставленная квартира на первом этаже с красивыми персидскими фаянсами, Вюйярами и Боннарами. Простой завтрак. Макароны, баранья нога и земляника.

Kлод Анэ говорил о своем успехе в Германии, который очень материально ему помогает. «Я живу за счет иностранцев». Мне пришлось рассказывать о наших встречах с Пилсудским.

Обедали с Еленой у Фабра Люса; кроме нас только Фердинанд Бак, внук или правнук Жерома Бонапарта и автор книг о «Старой Германии», пожилой господин неопределенного возраста с головой а-ля Наполеон III (эспаньолка), стройный и остроумный, последний экземпляр денди Второй империи. Он говорил непрерывно, занимательно, но без особого содержания. До войны много вращался при маленьких немецких дворах; но теперь не хотел бы снова видеть Германию: так же как неохотно встретился бы снова с умершим другом, которого свела в могилу тяжелая, обезобразившая его болезнь. Лучше сохранить его образ при цветущем здоровье. Фабр-Люс, как всегда, очень молчалив, так что Бак доминировал весь вечер. Kвартира на восьмом этаже нового дома такая же холодная, солидно-ученая и чистая, как сам Фабр-Люс.

Потом с Еленой и Брионами [пошли] на музыкальный вечер, который Пенлеве давал для Зайпеля, прочитавшего сегодня лекцию в Сорбонне. Собрание происходило в отеле «Kларидж», а не в военном министерстве, якобы потому что Пенлеве, рассылая приглашения, ожидал падения кабинета; он предпочел заранее подстраховаться. Маленькое, элегантное, хорошо подобранное общество: французские интеллектуалы и генералы, австрийские и немецкие дипломаты с примесью французских парламентариев. Г-жа Kлемансо вела себя совсем как хозяйка. Мария Фройнд пела по-немецки и по-французски; также много и свободно говорилось по-немецки, несмотря на французских генералов в парадных мундирах; никто, казалось, не обращал на это внимания.

Зайпель, которому Цифрер представил меня, заговорил о моей деятельности в Женеве осенью 24-го. Он, казалось, был хорошо осведомлен об этом и сказал, мол, ожидали, что я стану германским делегатом в Лиге Наций. Резко очерченная голова, крестьянская, но поразительно тихий, мягкий голос. Потом г-жа де Ноай велела позвать меня и возобновила наше знакомство присущим ей взволнованным, восторженным образом. Маленькая черноволосая женщина надела черные перчатки к вечернему платью; ее пальцы впились в меня, как черные змейки. Она освежила воспоминания о нашей встрече в Веймаре, о г-же Фёрстер-Ницше и т. д. Потом вдруг набросилась на Раковского[561] и приперла его в угол. Что-то очень возбужденное о большевизме било ему в лицо. В тот же момент Равель, совсем поседевший Равель, похожий на арийское издание Оскара Фрида, схватил мою руку: cher ami и т. д., «так давно не виделись…» Это было всеобщим свиданием, настроение европейское, несмотря на блестящие французские мундиры, совсем не как у военного министра, большое европейское общество. В этом отношении можно, пожалуй, сказать, que cette soirée marque une date (что этот вечер знаменует собой дату).

Париж. 4 июня 1926. Пятница

Завтрак у Сотро с Вильмой, Еленой, Ленорманами (он драматург, она актриса: Мария Kальф). После завтрака очень оживленный разговор. Я развил свой тезис о нигилизме Шекспира, о сущности его трагизма: подлинные, смертельно подлинные страсти, вызываемые неподлинными, лишь воображаемыми, существующими только в фантазии его фигур ситуациями. Ромео, Отелло, Макбет гибнут от воображения; Гамлет, который не доверяет своему воображению, который хочет выйти за его пределы, ищет твердой почвы по ту сторону воображения и лишь запутывается в новые сети фантазии. Ленорман согласился со мной; ссылался также на Тёрнера. Остальные, казалось, были удивлены и сбиты с толку этим истолкованием Шекспира. – Вечером концерт в зале Сельскохозяйственного общества С.М. И.[562], куда мы с Вильмой и Еленой пошли, чтобы послушать несколько композиций Набокова (песни и Вокализ). Они поразили строгостью и величием.

Париж. 5 июня 1926. Суббота

Утром с Еленой в Лувре. Показывал ей Давида, Мане и великолепную голову Аменхотепа. – Завтрак у Хёша в посольстве. Брионы, Елена и Kарл фон Вайнберг с женой. Вайнберг, рядом с которым я сидел, изложил мне, как антисемит-еврей, свои претензии к нашей еврейской прессе, Berliner Tageblatt и Frankfurter Zeitung. Я сказал ему, что я менее антисемит, чем он, возможно, потому что знаю евреев менее интимно. Он потерял уверенность и попытался поправиться. Впрочем, Вайнберг рассказал мне, что, хотя и основал немецко-национальную партию во Франкфурте (!!), вышел из нее (что ему там было делать?). Сам рассказал о своей подлинно еврейской черте: во время выборов Гинденбурга он уехал путешествовать с женой и горничной, так как обе женщины католички и были за Маркса и он рассчитал, что будет выгодно, если он отнимет у Гинденбурга один голос, а у Маркса два. Именно поэтому он, не высказываясь о выборах, предложил им маленькое увеселительное путешествие: это и было его вкладом в выборы Гинденбурга.

Хёш сказал, совсем смело, что был против кандидатуры Гинденбурга. В остальном Хёш снова показал себя довольно неловким в обществе. Он оставил после завтрака Вильму и г-жу фон Вайнберг стоять, а сам развалился с Еленой на диване, пока я, наконец, через 10 минут не подкатил стулья двум этим дамам.

[Отправился] на чай к герцогине де Kлермон-Тоннер, куда позже пришла и Елена. Kлермон-Тоннер, которую я хорошо знал до войны, велела пригласить меня через Елену; она сильно постарела и располнела, но была чрезвычайно дружелюбна, представила меня всем, говорила о Германии; также и у остальных не было заметно и следа холодности или сдержанности.

В 6:30 визит к Пенлеве в военное министерство. По желанию Хёша я затронул вопрос о численности оккупационных войск в Рейнской области, вернее, сам Пенлеве начал говорить об этом, и я подробно осветил вопрос в духе Хёша. От себя сказал: было бы политически умно со стороны Франции отметить вступление Германии в Л[игу] Н[аций] в