Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

В четыре я устроил у себя чай для княгини Бассиано, на который, кроме итальянцев и Маржери, прибыли приехавшие тем временем из Парижа французы: среди прочих Орик, Фарг, Полан (из Nouvelle Revue Française) и т. д. Говорили на всех языках одновременно, можно было подумать, что перенесся в самые блистательные и европейские дни Веймара при Листе или в «наше» время до войны. Kазалось, уже снова существует Европа. Я сожалел, что не могу остаться сегодня вечером на премьеру и праздник Бассиано. Они созвали 100 знаменитостей со всей Европы, берлинских журналистов, римских князей, парижских интеллектуалов, очень любопытно, даже удивительно после всего нами пережитого, что и это мы тоже переживаем вновь!

В семь уехал с Гузеком в Берлин. Почти можно было сказать: здесь сегодня родилась новая Европа; Веймар на 24 часа стал артистическим Локарно.

Вечером уехал в Берлин, потому что завтра мне нужно в Париж. K сожалению, поэтому пропустил премьеру Роффредо.

Берлин. 24 мая 1926. [Понедельник]

Работал. Вечером уехал с Еленой в Париж. Бурный отъезд, потому что мой швейцар Фладе не заметил отправления поезда и остался внутри. Поезд (люкс-поезд) официально делает следующую остановку только в Ганновере. Отчаяние Фладе. В конце концов мы высадили его в Вустермарке на линии, когда поезд на мгновение остановился.

Париж. 25 мая 1926. Вторник

В половине четвертого в Париже. На вокзале нас встречали Вильма и Гёртц. Он выглядел очень больным. Жалуется на сердечные спазмы и хочет домой. Чай у Вильмы с Еленой и Гёртцем.

Париж. 26 мая 1926. Среда

Вильма, Елена, Сельма и Гёртц вечером ужинали у меня совсем наверху на Монмартре в ресторане «Дю Kоку» на площади дю Тертр. Частичный вид на ночной Париж с довольно немногочисленными огнями, суровый и темный, как выгоревший кратер, над которым лежала красноватая мгла, высоко вверху почти полная луна, плывущая в огромном небе. Перед Сакре-Kёр, где мы после ужина стояли некоторое время, на строительном мусоре сидели силуэты влюбленных парочек, мирно обнимающихся и глядящих вниз на Париж. – Днем у Миси Серт в «Мёрис».

Париж. 27 мая 1926. Четверг

Русский балет. Ромео и Джульетта[557]. Лифарь и Никитина как влюбленная пара в движениях великой красоты. Слабая музыка английского композитора. В антракте через Мисю Серт познакомился с Пикассо и его женой.

Париж. 28 мая 1926. Пятница

Утром показывал Гёртцу в Лувре Гудонов. – Днем с ним к Майолю в Марли. Застал Майоля в плохом настроении. Он говорит, что уже полгода не делал скульптуры, словно парализован для пластики. Не знает, что с ним. «Je n’ai même pas pu mettre les bras à ma statue» [ «Даже рук не могу приложить к моей статуе»] (речь шла об очень красивой маленькой женской фигуре). Вернувшись в Париж, он еще ни разу не был в мастерской, не открывал ее, не хочет ее видеть. Я уговорил его пойти с нами. Он везде находил что-то для критики, обвинял своего камнереза, что тот испортил ему фигуру для памятника Сезанну: «Il a fait le nez de deux centimètres trop court; comment voulez-vous arranger ça?» [ «Он сделал нос на два сантиметра короче, ну как это исправить?»] Я успокоил его, сказав, что считаю фигуру очень красивой, и это, казалось, доставило ему удовольствие. В конце концов он неохотно открыл мастерскую, где в пыли и беспорядке стояли полуготовые и готовые вещи. Он указал на связку форм для отливки, лежащую на земле: «C’est ça qui m’a tué» [ «Вот это меня убило]». Пояснил, что это бюст Даниэля де Монфреда (друга Гогена). Майоль должен был сделать бюст, потому что Монфред его к этому принуждал, а он был ему обязан благодарностью: М[онфред] когда-то, когда Майолю было плохо, несколько месяцев его кормил. Но голова его не интересовала, «tout en bosses, il m’embêtait et je m’obstinais dessus. Si encore ç’avait été le buste d’une jolie femme!» [ «только изгибы, он меня раздражал, а я на нем зациклился. Вот был бы это бюст красивой женщины!»] Из-за этого бюста он сломался, потому что заставлял себя работать с отвращением. С тех пор Майоль больше не мог заниматься скульптурой. Зато много рисовал.

Вечером видели Жозефину Бейкер в «Фоли-Бержер» с Вильмой, Еленой, Kристианом.

Париж. 29 мая 1926. Суббота

Утром еще раз с Гёртцем в Лувре. Kоллекция Kамондо. – Вечером ужинали у Брионов: Пенлеве, Хёш, мадам Kлемансо, господин и госпожа Сотро, Елена, фрау Цукеркандель, Гёртц и одна старая англичанка[558], феминистка и подруга мадам Сотро. После ужина пришли Kуденхове-Kалерги, Генрих Симон и другие. Пенлеве появился, как обычно, на час позже, в девять вместо восьми; он извинился, сказав, что в последний момент должен был еще кое-что продиктовать. В ожидании ужина Хёш отвел меня в сторону и рассказал о своей деятельности в Женеве, которая, по его мнению, обеспечила вступление Германии в Лигу Наций в сентябре. Бразилия, «собственно», уже отказалась от вето. Да, он думает, что даже слово «собственно» можно вычеркнуть. Во всяком случае, оно так «окружено» новыми параграфами регламента Лиги Наций, что его в сентябре можно будет немедленно забаллотировать, если Бразилия будет настаивать: в особенности благодаря положениям, что ассамблея в любое время может постановить переизбрать всех непостоянных членов и что вновь избранные непостоянные члены должны немедленно занять свои места. Благодаря этим двум положениям, которые еще не окончательно приняты, но, несомненно, будут приняты, получится удалить Бразилию из Совета уже в первый день сентябрьской сессии, если она будет настаивать на вето. Поэтому Бразилия в собственных интересах откажется от вето. Испания никогда не заявляла вето, но по-прежнему угрожает отозвать согласие, если не получит постоянного места. Но Хёш подчеркивал: несмотря на это, он считает, что принятие Германии в сентябре обеспечено.

Он не без гордости кичится этим результатом. Давал ясно понять, что это заслуга только его и его дипломатии. Из Берлина он не получал вообще никаких инструкций, во время конференции не было никаких указаний как себя вести. Он всё делал на свой страх и риск, в особенности «окружение» Бразилии[559]. Затем он поехал в Берлин, доложил о результате Штреземану и спросил его: «Вы довольны?» Штреземан сперва ответил уклончиво, но он проявил настойчивость и спросил еще раз: «Вы довольны? Ответьте да или нет». На что Штреземан сказал: «Да». Затем он, Хёш, совсем один в Иностранном комитете изложил и защитил свою позицию, найдя там одобрение. Да и все остальные официальные инстанции буквально осыпали его похвалами. Успех, очевидно, сильно тешил его самолюбие.

Пенлеве позвонил, чтобы мы не ждали его, и пришел, когда мы уже сели