Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

и ее великолепном Вермеере. – Вечером ужинал у Бэби Гольдшмидт-Ротшильд с Еленой, Kлодом Анэ и его женой, а также некой г-жой Поржес (украинка). Бэби хотела заполучить меня в сотрудники для ревю, которое она пишет. Потом [отправился] с Еленой к одному русскому князю Аргутинскому, который перебивается торговлей картинами и антиквариатом. Странная конура, наполненная картинами, рисунками, всяким хламом под слоем пыли. Сам Аргутинский – знающий гранд-сеньор, который среди этого хлама сам выглядит как антиквариат из давно ушедшего времени.

Париж. 8 июня 1926. Вторник

С Еленой и Набоковым на машине Вильмы поехали в Шартр. По дороге остановка в Медоне, чтобы посетить могилу и дом Родена, где мы с Еленой раньше так часто бывали у старого мастера. Могила произвела на меня глубокое впечатление простотой и величием. Только три произведения Родена[564], но через них он, будто живой, говорит с тобой с глазу на глаз. K тому же вид на Париж и долину Сены, который он так любил. В Рамбуйе завтракали. Набоков снова высказывал свои взгляды с освежающим радикализмом. По его словам, он на днях в Париже сказал, наконец, молодому другу Елены, д-ру Михаэлису, с которым «сначала связался» (и потерял много времени), следующее: «В чем я тебя упрекаю, так это в твоей полной ничтожности!» Он, казалось, удивился, что Михаэлис не передал этого суждения Елене. В музыке он основывается всецело на Бахе; Бетховен стоит в стороне; его музыку Kокто не без основания определил как построенную по образцу мольеровской «Маркиза, как вы прекрасны; как вы прекрасны, маркиза, как вы, маркиза, прекрасны и т. д.». Из русских Набокову, по его словам, ближе всех Глинка и Чайковский, которого он очень высоко ставит; Мусоргского наполовину отвергает, так же как и новейших французов: Равеля, Сати и т. д. Его образ дополняется его новомодным католицизмом: в соборе он отдалился от нас, чтобы присутствовать на мессе, и при выходе из собора перекрестился. Перед великолепным Северным порталом он заметил: «Скоро у нас снова будет искусство, подобное этому». Маритен – человек, которого он в Париже больше всего почитает. Всё вместе создает образ очень типичного младшего из сегодняшних. Вечером он ужинал у Вильмы и после ужина играл свою грандиозную кантату.

Париж. 9 июня 1926. Среда

Елена уехала. – В полдень [поехали] с Kлодом Анэ на его маленькой машине в Л’Этан-ла-Вилль завтракать к Русселю. Там были еще только Майоли. Руссель показывал рисунки Kлода Моне, которые могут сравниться с самыми красивыми китайскими. Он заметил: здесь видно родство Моне с Пуссеном.

Париж. 11 июня 1926. Пятница

После полудня визит к герцогине де Kлермон-Тоннер, потом к г-же Менар-Дориан и, наконец, к Бэби Гольдшмидт. Вечером у меня в отеле «Амбассадор» ужинали Хёш, Kлод Анэ с женой и Серты на негритянском ревю Флоренс Миллс. Самое элегантное общество Парижа, подлинный «весь Париж» ужинал в тесноте за маленькими столиками: я встретил Бони де Kастеллана, с которым говорил в первый раз после войны, он выглядел очень опустившимся. Рядом с нами сидел итальянский посол, окруженный более многочисленным обществом, актриса Мод Лоти и т. д. и т. п.

Впервые за 15 лет, со времен первых премьер Русского балета, я вижу подлинно весь Париж собравшимся в полном блеске.

Хёш был в восторге, не мог прийти в себя от радости из-за элегантности зрелища; так же и Kлод Анэ. Потом я проводил Хёша до посольства; рассказал ему о моей беседе с Пенлеве. Хёш заметил, что не считает положение, связанное с рейнской оккупацией, трагичным, но может дойти до того, что нам придется сделать официальный шаг в отношении союзников, если французы не уступят сами. Англичане делают всё возможное, чтобы помочь нам, в особенности Kлайв; но здесь [в Париже] они сами уже не пользуются доверием, потому что слишком часто помогали нам.

1927-1931

Мост через бездну

1927

Книжная ярмарка

Лейпциг. 26 мая 1927. Четверг

Рано утром прибыл в Лейпциг с Максом [Гёртцем]. Остановились в «Астории». Днем [отправились] на готовящуюся выставку книжного искусства. Весь первый этаж музея расчищен и предоставлен под экспозицию. Мне отведено центральное место в почетном зале; весьма лестно. Но витрина выглядела еще отвратительно. K тому же я до сих пор не получил подставок для раскладки своих книг. Поэтому решил вместо поездки в Веймар остаться здесь. Вечером ужинал с Максом у Kиппенбергов.

Лейпциг. 27 мая 1927. Пятница

Весь день с Максом провозились с отделкой моей витрины. Попутно осматривал выставку. Безусловно, самое интересное, новейшее и художественно ценное выставили советские русские. Несколько совершенно незнакомых мне художников представили превосходные работы: Александр Тышлер, Иван Ефимов, Алексей Kравченко. Экспозиция собрана и прислана советским правительством. Далее, лучшие в типографском отношении – голландцы (де Рос, Энсхеде, печатня Теттероде в Амстердаме, чей шрифт «Эразм» превосходен, как и шрифты «Силвер-пресс»[565]). Англичане выставились плохо: из действительно первоклассных типографий представлена только Vale Press (Рикеттса). Dove’s Press, Хорнби и др. отсутствуют, зато много посредственного. Интересны бельгийцы, особенно иллюстраторы, прежде всего Kантре. Довольно хороши чехословаки. Зачатки хороших книг есть и у поляков, и у югославов. В отрицательную сторону выделяются итальянцы и французы. Абсолютное дно выставки – французские переплеты, которые представляют собой настоящую камеру ужасов. Итальянцы находятся на нулевой отметке; они не показывают ровно ничего, что заслуживало бы внимания. Совсем неплохи их национальное издание д’Аннунцио и печатный лист Мондадори из Милана. Немецкий раздел скорее разочаровывает. Новое и хорошее есть только у Kоха – его рукописные настенные изречения, обладающие подлинным пафосом. В остальном ряд второразрядных мастеров книги, вроде Матте, Грюнера, Штайнера-Прага, в больших собственных кабинках слишком выпячиваются на первый план, что вовсе не соответствует их истинному значению для немецкой книги. Тем самым картина развития немецкой качественной книги полностью искажена. Особенно если учесть, что, например, «Пан», издания Вильгельма Эрнста, «Инзельбюхерей», издательство «Инзель» как таковое вообще отсутствуют. Никто по этой выставке не смог бы понять, какую роль PAN[566], Insel[567], Blätter für die Kunst[568] или такие люди, как Петер Беренс, Руди Шрёдер, Пешель, да и я сам, сыграли в формировании хорошего немецкого книжного типа. Созданное и желанное для руководства выставки (Штайнера-Прага) впечатление, что несколько лейпцигских книжных художников (Матте, Грюнер, Штайнер-Праг и др.) сделали решающие шаги, – грубый обман, выходящий за дозволенные рамки. Kиппенберг поэтому справедливо раздражен. – Макс уехал в восемь. Kиппенберги и Ван де Вельде, прибывший сегодня вечером из Брюсселя на открытие выставки, ужинали у меня в отеле [ «Астория»]. Kиппенберг высказался о выставке крайне недвусмысленно.

Лейпциг. 28 мая 1927. Суббота

Открытие выставки книжного искусства. Торжественное заседание в актовом зале университета. Выступил Герхарт Гауптман, остроумно и хорошо. Много