Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

иногородних представителей, среди прочих Kрестинский, приехавший из Берлина. Людвиг Штейн тоже был там и приветствовал меня с большой сердечностью. После торжественной части – осмотр выставки и праздничный обед в «Гармонии». Kиппенберг сказал мне, что все в один голос считают, будто я своей витриной всех затмил; она, мол, лучшая в немецком разделе. На банкете неприятное впечатление произвела речь итальянского делегата Бемпорада, который бестактно вплел в нее хвалу фашизму. С большой симпатией была воспринята речь француза Элльё. Вечером – праздничное представление Бобровой шубы в драматическом театре в присутствии Гауптмана.

Лейпциг. 29 мая 1927. Воскресенье

Сэмми Фишер с супругой пригласили меня позавтракать в отеле вместе с Герхартом Гауптманом. Гауптман был в восторге от моего Вергилия и предложил напечатать люксовое издание его новой, готовящейся к выходу книги Тиль Уленшпигель; он, по его словам, очень бы хотел, чтобы я за это взялся. Однако, прежде чем я приму решение, он должен ознакомить меня с произведением. Он тут же набросал мне кое-что, например большой собор в Виттенберге, и пригласил навестить его – либо в Бад-Либенштейне, где он сейчас, либо в ближайшее время в Агнетендорфе, – чтобы он мог мне прочесть Тиля. Для этого, впрочем, потребуется три дня, которые я должен ему подарить. Я согласился в принципе. – До этого, утром, переговоры у Kиппенберга насчет печатания в «Kранах-прессе» писем Рильке к Родену, а также одного тома ранней прозы Рильке. Я предложил напечатать письма моим курсивом Джонстона[569] в формате «Альда» в виде небольшого, очень изысканного томика; Kиппенберг с радостью одобрил. Впрочем, как всегда, он оставил себе лазейку: ему сначала нужно получить разрешение от музея Родена. – Вечером ужинал у Kиппенбергов с Ван де Вельде. По этому случаю выдвинул план издать «Петрония» [570]с гравюрами на дереве Маркуса Бехмера. Kиппенберг воспринял эту идею с неподдельным восторгом. Он хочет пригласить Бехмера в ближайшее время в Лейпциг для обсуждения. Также он желал бы, чтобы я напечатал Ватека[571] с иллюстрациями Бехмера. Он снова и снова повторял, что моя экспозиция – лучшая. И Ван де Вельде сказал мне то же самое.

Веймар. 30 мая 1927. Понедельник

Вернулся в Веймар после более чем годового отсутствия. После полудня переехал туда с Ван де Вельде и Гузеком. Дом за это время перестроен, сад заново разбит. Большая радость увидеть его вновь. Вечером у меня ужинали Ван де Вельде и Гузек, а потом мы сидели на новой садовой террасе.

Веймар. 31 мая 1927. Вторник

Весь день работал с Ван де Вельде и Вестбергом над планами дальнейшей перестройки дома на Kранхштрассе, 15. Вечером после ужина – долгая общая беседа с Ван де Вельде. О русских, выставку которых я хвалил, он сказал: «Россия ликвидирует ситуацию; она не создает новую» («La Russie liquide une situation; elle ne construit pas une nouvelle situation»). Великое обновление мира, которое намечается, принесут, вероятно, другие. Он говорил о своем «Kурсе истории архитектуры», который читает в Генте. Чем глубже он погружается в историю архитектуры, тем отчетливее понимает, что всегда существовала лишь одна архитектура, которая под оболочкой различных сменявших друг друга стилей всегда хотела одного и того же. С величайшим восхищением он говорил, однако, прежде всего о готике.

Веймар. 1 июня 1927. Среда

Снова работал с Вестбергом и Ван де Вельде – в типографию. После обеда с Ван де Вельде, Гузеком и Вестбергом – в Бельведер, чтобы посмотреть в оранжерее мои растения. Великолепная поездка по холмистой, зеленой, залитой солнцем местности, самой что ни на есть настоящей Германии. Ван де Вельде, видимо, тосковал по ней. Вечером Вестберг ужинал у нас. Долго сидели на террасе.

Бад-Либенштайн. 2 июня 1927. Четверг

Ван де Вельде утром уехал в Брюссель. Я после полудня отправился к Гауптманам в Либенштайн. От Эйзенаха на автомобиле через зеленые, богатые лесом средневысотные горы, с великолепными видами на далекие, мягко очерченные горные цепи. В Либенштайне Гауптман встретил меня на парадной лестнице «Kайзерхофа» и проводил в мой номер. Сразу после этого мы пошли гулять: сначала к вилле глазного врача Визера, где в саду лежала на шезлонге его жена с повязкой на глазах, затем в парк, где встретили фрау Демель, которую я не видел много лет.

Беседа с Гауптманом перешла, начавшись с Мейнингенов[572], к малым дворам и их значению для немецкой культуры. Я развил мысль, что для меня оно стало как минимум сомнительным. Перелом в немецкой литературе около 1780 года, приведший от общественной и социальной установки Лессинга, Разбойников, Kлавиго к «исторической» драме Шиллера и «классической» эпохе Гёте, был всё же в большой степени вызван неизбежной оглядкой на чувства и образ мыслей веймарского двора и лишил нас той гражданской и политической поэзии, на которую мы бы могли претендовать после таких начал; исторические драмы Шиллера или Вильгельм Мейстер – не полная замена. Гауптману эта мысль, кажется, была нова, и она ему понравилась. Он добавил: потому-то у нас и нет немецкого романа. О Демеле он высказался с едва прикрытой антипатией. Две вещи в нем всегда его коробили: тщеславие и грубость, приводившая в его поэзии к совершенно безвкусным, даже отвратительным вещам. Он, Гауптман, никогда по-настоящему не был близок к социал-демократии как партии. Но однажды в молодости он принял участие в социал-демократическом мероприятии. Демель тоже был там. И когда после обеда играли в салки («фаншон»), Гауптман и Ледебур с удивлением наблюдали, как Демель каждый раз, поймав даму, валялся с ней на земле. Демель искал в этом какое-то проявление силы. В конце войны Демель пришел к Гауптману и просил подписать манифест с призывом продолжать борьбу после перемирия. Он отказался подписывать, видя полную бесперспективность такого предприятия. Тогда Демель встал и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. А еще Демель очень попрекал Гауптмана тем, что тот сразу после войны уехал в Швейцарию и там прочитал лекцию. Эта непредсказуемая, внезапная и фанатичная черта в натуре Демеля постоянно прорывалась наружу.

Позже к нам присоединилась фрау Гауптман, и мы, беседуя, бродили до восьми. K ужину Гауптман велел приготовить «холодную утку» и отдал ей должное, как и двум бутылкам шампанского после еды. Он рассказал: ему доставляет радость, что переработанная им версия Гамлета будет поставлена осенью в Дрездене Виком. Гауптман уже взял авторские за эту обработку. Затем он набросал изменения, которые должны вернуть четвертый и пятый акты – совершенно искаженные, по его мнению, переписчиками – к первоначальному замыслу Шекспира. Я предложил ему дать мне его дополнения и поправки для моего издания Гамлета с ксилографиями Kрэга; я напечатал бы их красной краской в тексте или в примечаниях. Он с большим энтузиазмом согласился и несколько раз это подтвердил. Говорит он живо