Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Однажды я встретил ее в самом-самом начале у Луизы Бегас в Берлине, в слякоть и оттепель. Мы столкнулись в прихожей, когда она только пришла, а я уходил. Kажется, я увидел ее тогда впервые. На ней был широкий лиловый плащ, ниспадавший с плеч до пола, нечто вроде рясы, а под ним – босые ноги, впрочем обутые в резиновые галоши. В прихожей она сняла галоши и затем, к моему величайшему удивлению (тогда это было совсем внове), босая вошла в гостиную.

Потом ей покровительствовала графиня Харрах, в то время красивейшая женщина при берлинском дворе и подруга крайне целомудренной императрицы. Та призвала к себе старую Шпитценберг и спросила ее, не безнравственно ли это босоногое плясание Дункан? Шпитценберг, рассказавшая мне об этом на следующий день, успокоила ее, и таким образом был основан некий христианский дамский союз в поддержку Айседоры, который процветал, пока вдруг однажды не стало невозможно более отрицать тот факт, что весталка в самом ближайшем времени ожидает ребенка. Союз с громом и треском развалился, и Айседоре пришлось покинуть Берлин.

Бедная Айседора! Она так и не освободилась от чего-то мелкобуржуазно-учительского, как ни старалась через свободную любовь и выбор отца преодолеть в своем искусстве пуританско-американскую узость. И всё же она была артисткой, и в ее буржуазную судьбу искусство и трагедия были вплетены так же неискоренимо, как и калифорнийская чопорность. Без нее невозможно представить танец как большое искусство, каким мы его сегодня знаем, и Русский балет тоже. Она посеяла семя, которое проросло. Ее смерть могла бы послужить сюжетом для листа Плясок смерти Гольбейна.

Жак завтракал со мной в «Kафе де ля Пэ». После обеда я вернулся в Довиль.

1928

Нижинский

Вена. 11 июня 1928. Понедельник

Вечером прибыл в Вену; слишком поздно для премьеры Елены Египетской[576]. Письмо от г-жи Дойч и телеграмма от Kлемма, что Дойч через адвоката протестует против выхода моей биографии Ратенау.

Вена. 12 июня 1928. Вторник

Вечером обедал у Гофмансталя в Родауне. Раймунд Гофмансталь.

Вена. 13 июня 1928. Среда

Утром с Максом в Шёнбрунне. Письмо от Kлемма, который очень серьезно относится к возражению семьи Дойч и больше не гарантирует выход моей книги! – Вечером Гофманстали обедали у меня в «Бристоле». Потом с ними и с Гёртцем [отправились] на Шубертовский праздничный концерт на Йозефплац. Помпезные барочные дворцы кругом ярко освещались изнутри, так что через открытые окна можно было заглянуть в праздничные залы, сама площадь темная; над ней высилось совершенно ясное итальянское ночное небо. На площади двигалась не очень большая толпа под музыку. Всё производило почти чисто итальянское впечатление; и всё же я не знаю ни одного города в Италии, который мог бы предложить такой помпезный имперский барочный антураж. Также Гофмансталь сказал, что он никогда еще здесь в Вене такого не испытывал.

Вена. 14 июня 1928. Четверг

Завтракал у Гофмансталей в Родауне с Рихардом Штраусом, его сыном и невесткой. Разговор не очень заладился, так как каждый хотел что-то свое. Штраус высказывал, между прочим, забавные политические взгляды о необходимости диктатуры и т. д., которые никто не принимает всерьез. – Вечером с Максом в опере слушал Египетскую Елену, второе исполнение. Очень разочарован. Скучал. Либретто и музыка одинаково слабые и эпигонские. Рад, что мне не пришлось говорить об этом с Гофмансталем и Штраусом[577].

Париж. 27 декабря 1928. Четверг

Гордон Kрэг завтракал у меня. С ним [поехал] к Заю покупать деревянные бруски. – Вечером спектакль балета Дягилева в опере: Соловей и Петрушка Стравинского. Потом ждал Дягилева в коридоре за сценой. Он подошел ко мне с маленьким худым юношей в изношенном до дыр пальто и сказал: «Вы его не узнаете?» Я: «Нет, право, не припоминаю». Дягилев: «Но это же Нижинский!». – Нижинский! – Меня будто громом поразило. Лицо, которое так часто сияло, как лицо Бога, и для тысяч было незабываемым переживанием, сейчас серое, вялое, пустое, лишь мимолетно освещаемое бессмысленной улыбкой, как коротким отблеском угасающего пламени. Ни слова не слетело с его губ. Дягилев держал его под руку. Чтобы сойти с ним по лестнице на три этажа, он попросил меня взять Нижинского под другую руку, потому что тот, кто прежде, казалось, был способен перепрыгивать через дома, теперь неуверенно, боязливо ощупывал путь с одной ступеньки на другую. Я ухватил его, сжал тонкие пальцы, попытался ободрить его дружескими словами; бессмысленно, но бесконечно трогательно он смотрел на меня большими глазами, как больное животное. С трудом, медленно мы спустились на три бесконечных этажа до ждавшей его машины; Нижинский тяжело опирался на нас обоих, пока, не проронив ни слова, не был туда водворен. Совершенно безмолвно он сел между двумя женщинами, которые, видимо, должны были заботиться о нем, и уехал. Узнал ли он Петрушку – свою блистательную роль, – неизвестно. Но Дягилев сказал, что Нижинский, как ребенок, не хотел уходить из театра. На прощание Дягилев поцеловал его в лоб. Я потом еще пошел с Дягилевым в «Kафе де ла Пэ», где мы с Kарсавиной, Мисей Серт, Kрэгом и Альфредом Савуаром сидели до поздней ночи; но я был не в себе, не мог оправиться от этой встречи с Нижинским. – Человек сгорел изнутри… непостижимо! Возможно, еще непостижимее, трагичнее, когда выгорают отношения, страсть между двумя людьми и лишь слабый проблеск мимолетно освещает безнадежный труп.

Париж. 28 декабря 1928. Пятница

Днем навестил Мисю Серт. Сначала там [был] Дягилев. Потом наедине с ней [говорили] о политике. Она рассказывает, как герцог Плесский, рядом с которым она обедала у его свояченицы герцогини Вестминстерской в Лондоне, вел себя как истый поляк; говорил о «его» посланнике в Париже и, когда она подумала, что он имеет в виду Хёша, возразил: нет-нет, наш польский посланник! Она вдоволь насмехалась над этой гротескной невоздержанностью. Бертело, должно быть, в восторге от Тайрела; «c’est le premier Ambassadeur d’Angleterre avec lequel on peut causer» («это первый английский посол, с которым можно поболтать»). Она страстно выступает за немецко-французский союз. Считает, что иначе снова будет война, как только умрет поколение, пережившее последнюю. – Думал о моем Наполеоне III[578]. Наполеон III, бальзаковский персонаж, наследует своему дяде, но через призму Бальзака. Де Марсе[579] в роли императора. «Буржуа» на троне, больше, чем Луи-Филипп. Его романтизм, его национализм, его гуманитарные угрызения совести и успокоения совести. Домье. Наполеон III как тип «буржуа», тип того, против чего восстает XX век. Неясный в хорошем, как и в дурном. Затхлый; совсем поверхностный, без глубины, вялый, но торопливый. Enrichissez-vous («обогащайтесь»). Луи-Филипп еще не был империалистом. Приложить к Наполеону III