Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

и содержательно, после шампанского – тяжеловатым языком; хорошо слушает, совершенно не высокомерен и не любит спорить. В длинном светло-сером сюртуке (фрак он не носит, потому что тот ему не идет) он был поразительно похож на тайного советника Гёте.

Бад-Либенштайн. 3 июня 1927. Пятница

Гауптман разыскал меня в моем номере в десять и пригласил к себе, чтобы «окунуться в работу», то есть заняться Тилем Уленшпигелем. У него очень большой, приятный салон, где он расставил множество книг, как в библиотеке, и всё приспособил для работы. Стояло и несколько больших корзин с цветами. Он взял рукопись – огромную тетрадь, в которой гекзаметры, переписанные крошечным почерком писца, выстроены в две колонки, – и с первой строки начал читать мне пролог и два первых приключения; тихим голосом, щадя себя, но с мастерской ясностью и выразительностью. Он сказал, что, хотя и положил в основу гекзаметр и держался его скандирования, на самом деле стих Тиля – нечто особое, новое. Это подтвердилось, когда он читал. Ничего от твердой, жесткой стихотворной формы гётевского гекзаметра не осталось. Стихи, особенно пролог, который он написал совсем недавно, в его чтении и членении звучали скорее как ритмическая проза и местами напоминали ритмы гимнов или Гипериона Гёльдерлина. Богатый и многоплановый эффект; собственно, я опасаюсь, что при чтении, для глаза, строгая форма гекзаметра будет немного сбивать с толку. Гауптман, будучи великим художником слова, извлек из немецкого языка свойственные ему ритмы и соединил их в нечто подобное гекзаметру. Однако он сказал, что гекзаметр для него не нечто случайное, безразличное, а необходимый для этого произведения инструмент, который и навел его на определенные вещи. Мое подчеркивание своеобразия его стиха и замечание, что он звучит как ритмическая проза, видимо, не слишком ему понравились; мне показалось, я заметил тень в его настроении. В первых двух приключениях он не раз прерывался и бурчал, что то или иное «слишком длинно», кое-что пропускал и пояснял мне, что это были самые первые наброски Тиля: материал еще так захватил его, что он не уделил достаточно внимания форме. Но вот работа на это лето для него – очистить ранние части и привести в должную форму; это он сделает на корректурных оттисках, как поступал с каждым своим произведением. Мое впечатление от произведения было определенно приятным – возможно, оно станет Фаустом Гауптмана и, как мне кажется, рядом с Kвинтом будет его самым значительным и глубоким творением.

Завтракал с Гауптманами. После обеда – консультация у глазного врача графа Визера. О моем глазе он сказал, что дело не страшное; он сможет его вылечить в обозримое время, если я буду носить его очки. У него встретил фрау Демель и фрау Гауптман – обе его пациентки. Kогда я с фрау Гауптман около половины седьмого возвращался в отель, нам навстречу вышел довольно бледный и «расстроенный» Герхарт Гауптман. Он сказал: сегодня днем ему казалось, что он умрет; у него внезапно начались боли в желудке и вздутие; он чувствовал, будто лопнет. Он принимал слабительные, свечи и т. д.; но ничего не помогало, полтора часа он испытывал ужаснейшие боли. Теперь же ему снова хорошо.

Тем временем из отеля вышел Зигмунд Фельдман, прибывший с визитом к Гауптманам, и мы с ним и Гауптманом остались в саду одни. – Мимо проплыло юное создание лет семнадцати, стройное и белокурое, и Гауптман совсем забыл о страхе смерти. «Не влюбиться ли мне всё-таки еще раз? У меня есть к этому чуть ли не желание. Но вся эта возня так тягостна; расстаться с человеком, с которым за долгие годы почти сросся, чтобы последовать за молодым незнакомым существом… Нет, уж лучше не надо». Но он провожал девушку немного грустным взглядом, пока ничего не подозревавшая фрау Гауптман снова не подошла из отеля. После чего мы вчетвером отправились на прогулку через деревню до опушки леса за ней. Мы шли по кромке леса в подлинно гриммовском сказочном пейзаже: глухой лес, протяженные, красиво изогнутые холмы, синяя даль – почти невероятная немецкая романтика. И точно: из леса нам навстречу вышли четыре гриммовских сказочных ребенка, маленькие белокурые существа от трех до пяти лет. Младшего, симпатичного мальчика с глазами словно голубые горные озера, везли на тележке трое старших. Kартина была так восхитительна на этом сказочном фоне, что мы остановились, заговорили с малышами и спросили их имена. Первый, старший мальчик (лет пяти), сказал, что его зовут Зигфрид, его маленького брата на тележке – Вильфрид, маленький друг сзади назвал свое имя: Герхард, что очень позабавило Гауптмана; он на мгновение даже заподозрил, не хочет ли мальчик сделать ему комплимент, наклонился и погладил его по голове. Затем маленькое общество побежало и покатило дальше, к деревне.

Я снова завел речь о гауптмановской обработке Гамлета. Гауптман указал как на главный момент на то, что переносит мятеж против короля с Лаэрта на Гамлета. Не Лаэрт, а Гамлет говорит слова: «Мерзавец король, отдай мне моего отца». Гамлет вступает в союз с Фортинбрасом и возвращается с ним, чтобы отомстить за отца и вернуть наследство. Лишь так два последних акта становятся понятными. Да и Гамлет освобождается от видимости, что он просто вялый нерешительный резонер. Гёте уже близко подошел к этой перемене ролей между Лаэртом и Гамлетом, но не сделал последнего вывода. Аргументы Гауптмана сильно впечатлили меня. Думаю, он может быть прав. Во всяком случае, я предложил ему в моем издании Гамлета дать его указания на изменения красной краской; он это с благодарностью принял. Для его Тиля я предложил печатать гекзаметры не как стихи, а подряд, как прозу, подобно гекзаметрам Шрёдера в моем Вергилии, лишь со значком в конце каждой строки, обозначающим гекзаметр. Гауптман, кажется, счел мысль заслуживающей обсуждения и сказал, что хочет ее обдумать.

Вечером Фельдман ужинал с нами. Разговор зашел о книге Фрица фон Унру Ника. Гауптман сначала был сдержан, потом всё больше раскрывался, резко осудил нескромности книги, но заметил, что, если их мысленно отбросить, это всё же весьма примечательное произведение. Точно мое мнение. О характере и поведении Унру он тоже постепенно становился откровеннее. Его причудливый взгляд, что муж и жена должны жить вместе, не прикасаясь друг к другу, Гауптман, как и я, нашел нелепым. Фельдман живет с фрау Эргас, и Гауптман полагал, что, вполне возможно, они живут как брат и сестра, хотя и создают для посторонних видимость связи. Гауптман с супругой рассказали также множество подробностей об особенностях натуры Унру. В конечном счете он, кажется, всё же действует Гауптману на нервы. Его Бонапарта Гауптман считает холодным и