Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

которая живет в Голландии и которая снова приглашала меня навестить ее там. – На мой вопрос, кого же нацисты видят министром иностранных дел, Хейдт, к моему удивлению, ответил: почему бы не Брюнинга? Я сказал: Брюнинг не может с сегодня на завтра вести совсем другую внешнюю политику. Хейдт: Брюнинг сначала вел проавстрийскую, а потом антиавстрийскую политику; за большую глупость проекта таможенного союза он ответствен в той же мере, как Kурциус или Бюлов, даже если потом и дал Kурциусу упасть. – Хейдт рассказал, между прочим, что Аденауэр в 1919 году через доверенное лицо предлагал ему пост посла Рейнской республики в Гааге.

Берлин. 10 декабря 1931. Четверг

Завтракал у Гуго Симона с Хейдтом. Госпожа Симон говорит, что для нее речь Брюнинга по радио была спасением. Никто не знает, как сильно она (и другие дамы того же положения) пострадали из-за угроз нацистов до прямо-таки физических приступов страха.

Берлин. 11 декабря 1931. Пятница

У меня к чаю был Эрих Приттвиц. Он, по-видимому, знаком с несколькими людьми из круга самых приближенных к Гитлеру лиц. Одной из них, некоей женщине, Г[итлер] сказал: если ему удастся прийти к власти, он столкнется с проблемой, которая пока что кажется неразрешимой; у него, мол, нет ни единого соратника! Милое признание для претендента на трон.

Берлин. 12 декабря 1931. Суббота

Завтракал с Хейдтом в «Эспланаде». Я привел ему высказывание Гитлера, о котором рассказал Приттвиц. Хейдт сказал: конечно, это известно. Гитлер сказал одному рейнскому крупному промышленнику и одному еврейскому (!) банкиру (а те передали его слова), что они должны подобрать ему подходящих сотрудников, когда он придет к власти. Потом появилась фрау Штернхайм (Теа). Она была вне себя от происходящего – от угрозы нацистского господства, от вторжения нового чрезвычайного декрета в частную жизнь и т. д. «Ужасно, не правда ли?» Хейдт сказал ей (довольно бестактно), что ей следовало бы сменить фамилию и называться «фрау Бауэр», тогда бояться было бы нечего. Она с негодованием отказалась: для этого она слишком патриотична. Но чего нам теперь следует опасаться, так это господства самого низшего слоя среднего класса, стоячего воротничка пролетариата, прусского унтер-офицера: это будет куда страшнее, чем господство пролетариата. Хейдт согласился, и, разумеется, я тоже.

Этот разбухший от зависти и яда, заряженный комплексами неполноценности, высокомерно-злобный полупролетариат, который собирается прийти к власти вместе с Гитлером методами террора, начав, несомненно, с кровавых бань, установит самую невыносимую, завистливую, мелочную классовую диктатуру тупейшей, бесплоднейшей части населения. Сам Гитлер, может быть, этого не планирует, но он не сможет удержать своих людей. Хейдт описывает его как «уютного» человека. Это тип мелкого чиновника, который отнюдь не производит значительного впечатления при разговоре. Покойный кайзер, в каком бы обществе ни появлялся – даже если бы никто не знал, кто он, – производил значительное впечатление; Гитлера же никто бы не заметил.

1932-1933

Закат республики

Веймар. 7 августа 1932. Воскресенье

Днем у г-жи Фёрстер-Ницше. Архив Ницше сейчас, как она сама говорит, «в самой гуще политики». На должность его руководителя пригласили профессора-нациста Эмге из Йены, профессора философии права, которого даже прочат в нацистские министры в тюрингское правительство. В архиве все, от слуги до майора[588], – нацисты. Только она сама, по ее словам, всё еще германская националистка. Она рассказала, как ее посетил Гитлер после премьеры пьесы Муссолини[589] в Национальном театре. Пока у нее сидело несколько итальянских корреспондентов, он велел о себе доложить и вошел к ней с огромным букетом цветов в сопровождении свиты. В присутствии итальянцев завязался оживленный политический разговор, во время которого Гитлер высказался, как ей кажется, неосторожно об Австрии и аншлюсе. Он подчеркнул, что не желает аншлюса, потому что Вена – не чисто немецкий город. Она нашла неправильным, что он говорит это перед иностранцами. В его свите находился среди прочих и Шульце-Наумбург. Я спросил ее, какое впечатление как человек произвел на нее Гитлер? Есть ли у него, по ее ощущению, масштаб? Она сказала: больше всего ее поразили его глаза, которые гипнотизируют и смотрят насквозь. Но он произвел на нее впечатление человека, значительного скорее в религиозном, чем в политическом смысле. Впечатления, что он великий политик, у нее не сложилось. Даже майор, хотя он и нацист, относится к делу со скепсисом. А вот ее родственники, которые недавно навестили ее всемером, когда их спросили, считают ли они себя национал-социалистами и чего они ожидают от нацистов, не смогли ответить на второй вопрос. Они вскочили, и один из них, вытянув руку, воскликнул: мы верим в нашего вождя! – совсем как в драме. Больше из них ничего нельзя было вытянуть. Винифред Вагнер, которая была у нее во время Гётевских торжеств с итальянским послом Орсини-Барони, тоже очень близка к нацистам. Словом, весь этот слой интеллектуальной Германии, уходящий корнями в гётевскую, романтическую эпоху, полностью заражен нацизмом, сам не зная почему. Архив Ницше от фашизма получил по крайней мере материальную выгоду, так как Муссолини, как рассказала г-жа Фёрстер, в конце прошлого года перевел туда 20 000 лир. В следующий четверг к ней на чай планирует прийти «императрица» Гермина; это будет, как она говорит, «чай с поэтами»: Бёррис Мюнхгаузен будет читать стихи, а Вальтер Блём почтит праздник своим присутствием. Хочется плакать, когда думаешь, во что превратились Ницше и Архив Ницше!

Г-жа Фёрстер, которая должна это знать, говорит, между прочим, что Гитлер должен стать рейхсканцлером (вместо Папена), а Грегор Штрассер – рейхсминистром внутренних дел. Самое интересное в ее сообщениях то, что профессор Эмге, глава Архива Ницше, должен разработать для Гитлера его культурную программу. Это открыло бы необозримые перспективы, если бы (?)… если бы этой программой действительно руководил дух Ницше, его не искаженный партийной политикой дух! Но как ничтожно мал этот шанс!

Еще одно: самому могущественному человеку в Германии и жене бывшего императора сегодня приходится ухаживать за этой старой восьмидесятишестилетней женщиной. Последнее почти гротескно, если вспомнить отношение его величества к Ницше до войны! По поводу этой перемены она рассказывает еще, что офицеры расквартированного в Веймаре штаба дивизии рейхсвера при вступлении в должность наносят ей официальный визит. Kак всё было в моей юности в Потсдаме, когда я читал Ницше с Бернгардом Штольбергом и своим кругом! Штольберга за это отец увез из Потсдама и на полгода запер с пастором. Тогда Ницше был революционером и почти таким же «безродным космополитом», как социал-демократы.

Разговор произвел на меня глубокое впечатление. Он происходил в маленькой уютной комнате на втором этаже, с видом через открытую дверь на угловой диван в соседней