Палестина 1936: «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер

«Блестящий оратор с непревзойденным даром ясного изложения», — вспоминал один из колониальных администраторов; племянница Бальфура Баффи восхищалась его «большим умом и глубокой природной скромностью»17.

За два месяца пребывания комиссии Пиля в Палестине он выступал пять раз — больше, чем любой другой свидетель18.

Вейцман начал с мрачного обзора проблем евреев в Европе: «Шесть миллионов человек живут там, где им не рады; их мир делится на места, где они не могут жить, и места, куда они не могут попасть». В Германии жгут книги евреев и принимают новые законы, ограничивающие их учебу, работу и браки. Польша с крупнейшей еврейской общиной Европы по-прежнему страдает от мировой депрессии и точно так же закрывает евреям доступ к образованию и работе. В большевистской России религия считается вредоносным явлением, а сионизм — преступлением. Америка — крупнейшее мировое убежище — уже более десяти лет держит свои двери практически закрытыми. Перед комиссией стоит поистине сложная задача, и она работает в такое мрачное время, которого еще не случалось в еврейской истории. «Я молюсь, чтобы вам было дано найти выход»19.

Остальные четыре раза Вейцман выступал неофициально, поэтому те свидетельства отличались большей откровенностью. Для этих закрытых слушаний свидетелям велели не готовить письменных комментариев — исходя из того, что тайные сессии так и останутся тайными.

Вейцман утверждал, что арабы жадничают. В результате Первой мировой войны они получили три крупных королевства — Ирак, Саудовскую Аравию и Трансиорданию, но по-прежнему не желают уступить евреям маленькую Палестину. А их национализм — это «грубая имитация» европейской модели, перенявшая ее оружие и риторику, но лишенная духовного и культурного содержания.

Лорд Пиль согласился, заметив: «Несомненно, арабы — люди, с которыми трудно иметь дело; они не того масштаба, что евреи, не того уровня». Его не удивило, что народ Вейцмана проявлял нетерпеливость по отношению к арабам, но, возможно, движение оказалось слишком быстрым, и «мы должны действовать помедленнее с ними, не так ли?»20.

Вейцман согласился, что «еврей конфликтен; он никогда не воспринимает "нет" в качестве ответа. Если его выставляют за дверь, он пытается влезть через окно. Он не может позволить себе принять "нет" в качестве ответа. В этом его проблема».

«Вы же видите, что у араба струящиеся одеяния и он изящно кланяется, — продолжал он. — У еврея плохие манеры, он не умеет кланяться изящно». Британцев очаровывает почтительная апатия арабов — как он выразился, «живописная неэффективность», — однако не стоит обманываться. «Араб — это тоталитарист».

— Он не любит меньшинство? — выделил профессор Коупленд.

— Не любит. В этом вся его история. Я не виню его. Такова его природа21.

В разговор вступил Хэммонд, бывший чиновник в Индии: евреям следует взять «продукты высокой цивилизации» и «наложить их на это невежественное, предвзятое арабское население. Это очень, очень трудно сделать». Вейцман согласился: влияние «высшей цивилизации» на низшую всегда порождает трение22.

По словам Вейцмана, за все годы пребывания в Палестине он так и не смог постичь менталитет арабов. «Я пытался, но всегда ошибался»23.

«У меня не так много друзей среди арабов», — признался он, неубедительно утверждая при этом, что предыдущий муфтий, сводный брат Амина, был «одним из моих лучших друзей»24.

Вейцман по-прежнему настаивал, что у евреев нет желания доминировать в Палестине или превращать арабов в пресловутых библейских дровосеков. Его трижды спрашивали, нацеливаются ли сионисты на создание еврейского государства, и каждый раз он отвечал отрицательно. Вместо этого он предлагал систему с равным представительством арабов и евреев — независимо от того, какой народ будет находиться в большинстве, сейчас или позже.

Во время четвертого выступления Вейцмана, за два дня до Рождества, члены комиссии впервые нерешительно предложили разделить страну на еврейский и арабский кантоны под постоянным британским административным управлением; кроме того, выделялись смешанные территории, никому не принадлежащие. Вейцман не дал определенного ответа, отметив лишь недостатки подобного плана: он подразумевает деление страны на две или даже три части, а четверть евреев остаются за пределами еврейского анклава, который в любом случае становится «маленьким гетто». Тем не менее он постарался продемонстрировать качества, ценимые, по его мнению, британцами: благоразумие, восприимчивость, стремление искать компромисс. Он сказал, что уделил бы такому плану должное внимание, если в нем будет предусмотрено продолжение иммиграции25.

Слушания затянулись на несколько часов, и британская сдержанность, три десятилетия культивируемая Вейцманом в Великобритании, дала трещину. Он повторял: евреям Европы необходима помощь. Шести миллионам нужен дом. Бунты превращают Британскую империю в посмешище — как шутили тем летом арабы, на каждого мятежника, убитого пулей, приходятся двое, умерших от смеха над бестолковостью англичан.

«Истинная причина кроется в нашем существовании, и единственный вопрос, на который вам предстоит дать ответ: имеем ли мы право на существование? Если вы ответите утвердительно, из этого вытекает все остальное, — увещевал он. — Я попытался выразить суть и донести до вас правду. Я сказал все, что должен был сказать. Больше мне нечего добавить. Я не могу умолять еще сильнее. Вот так. Примите это или отвергните. Прошу прощения, милорд, что я так разгорячился».

Лорд Пиль проявил великодушие: «Боюсь, мы устроили вам очень длинный день»26.

Через неделю Вейцман встретился с комиссией в последний раз. Теперь профессор Коупленд выдвинул «чуть более радикальную» идею. Комиссия рассматривала несколько схем, и эта, которую он предложил лишь «ради дискуссии… заслуживает того, чтобы именоваться не просто разбиением на кантоны; это настоящий раздел». В этой схеме «Палестина делится на две половины: создается независимое еврейское государство, такое же независимое, как Бельгия… остальная часть Палестины вместе с Трансиорданией становится независимым арабским государством, таким же независимым, как Аравия. Такова конечная идея».

Это был первый случай, когда официальное британское лицо упомянуло о решении палестинской проблемы путем создания двух государств.

И снова Вейцман уклонился от ответа. Он опять предупредил о последствиях «разрубания ребенка», о серьезных «административных трудностях» и «высоких стенах», которые для этого потребуются. «Мой народ будет нелегко убедить», — заметил он, но если все стороны согласятся с предложением и замаячит мир, то его народ как минимум рассмотрит такую программу27.

Эта уклончивость скрывала блеф. В душе Вейцман ликовал28. Он обдумывал раздел Палестины несколько лет, начиная с контактов с Муссолини. В лице профессора Коупленда, единственного ученого в составе комиссии, он обрел единомышленника, способного придать этой идее конкретную форму.

«Позвольте мне не давать сейчас определенного ответа,