Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

ли из отсутствия интереса, чему способствует сама архитектура музея. Фраза, которую читает посетитель на выходе, высеченная на огромной внутренней стене фасада над входными дверями, точно резюмирует идеологическое послание музея и, в более широком смысле, главное намерение, с которым государство использует доколониальное прошлое: «Мужество и уверенность в будущем народы черпают в величии своего прошлого. Мексиканец, взгляни на себя в зеркало этого величия. Чужеземец, убедись в единстве человеческой судьбы. Цивилизации уходят, но в людях навсегда останется слава тех, кто сражался за то, чтобы их воздвигнуть».

Присутствие индейского на стенах, в музеях, скульптурах и археологических зонах, открытых для публики, – это прежде всего присутствие мертвого мира. Мира уникального, выдающегося, но мертвого. Официальная риторика в языке изобразительного искусства или музейной экспозиции восхваляет этот мертвый мир как источник происхождения современной Мексики. Это славное прошлое, которым мы вроде бы должны гордиться, которое уверяет нас в «высоком историческом предназначении» как нации. Хотя на деле никто никогда не объяснял, в чем, собственно, состоит логика этой уверенности. Живой индеец, живое индейское вытесняется на второй план, а иногда игнорируется и отрицается. Им отводят отдельный угол, как в Национальном музее антропологии, изолированное пространство, не связанное ни с великим прошлым, ни с настоящим, которое им не принадлежит. Пространство, от которого можно отказаться. И благодаря ловкой идеологической алхимии то прошлое становится теперь «нашим» для неиндейских мексиканцев. Хотя это мертвое прошлое лишь упоминание о том, что существовало как бы в предчувствии того, чем Мексика является сегодня и чем будет завтра, но без реальной связи с современностью и нашим проектом будущего.

Сегодня новые усилия государства направлены на реставрацию археологических зон и коммерциализацию индейских ремесел ради роста туризма. Индейское продается как местный колорит, экзотическая приправа для туриста. Индейская Мексика для экспортного потребления.

Что означает «индейское» для элит страны? И как оно проявляется среди «приличных людей»? В целом никто из них не заявляет о каком-либо индейском происхождении. Скорее, наоборот: принято хвастаться своей европейской «родословной», без примесей. Если позволяют обстоятельства, выставляются сомнительные гербы, доказывающие благородное происхождение (до сих пор есть те, кто хранит семейный герб, украшающий гостиную). Если же не провозглашается «аристократия крови», то подчеркивается скромное происхождение, успех, достигнутый «усердием и талантом», – качества, которые, хотя это и не говорится напрямую, всегда предполагаются как «естественные» и унаследованные, именно потому что ни предки, ни потомки не были индейцами. Индейцы – то были батраки на плантациях у дедушки или служанки в давние времена. Когда в семье имелись земли и работники, взаимодействие с ними было неизбежно. Поэтому у старых олигархических семей сохранились «традиционные мексиканские» увлечения – чаррерия [50], ранчера – традиционная деревенская кухня, петушиные бои и запах ладанки в закутке домашней часовни. Там сталкиваются с индейским, но только если смотреть вниз. Если смотреть прямо, на «равных», то кожа светлая, глаза и волосы – светлые. Никто не говорит на науатле, но многие – по-французски и почти все сегодня ― по-английски. В одном знаковом номере американского журнала Town & Country представлены «могучие мексиканцы»: фотопанорама влиятельных людей страны эпохи «нефтяной лихорадки» [51] в своих домах, офисах, на ранчо. Особенно символична серия фотографий молодых женщин из высшего общества в дорогих нарядах и украшениях. И на каждой фотографии – декоративный элемент, который безошибочно указывал на мексиканское происхождение модели: рядом с дамой сидит индеанка в аутентичном уипиле, низкорослая, коренастая, смуглокожая, с покорной улыбкой. Любой из этих снимков мог бы стать квинтэссенцией колониальной шизофрении, в которой мы живем.

Городской средний класс, резко разросшийся за последние 50–60 лет, живет в этом раздвоении каждый день. Если раньше старая аристократия смотрела на Европу, то сейчас – через границу, на США. Именно Соединенные Штаты задают все архетипы, формирующие мечты и стремления мексиканского среднего класса. И неважно, откуда ты сам: из бедного района, деревушки, из бывшей индейской общины, – важны достижения сегодняшнего дня, выраженные в бытовой технике, взятой в рассрочку, контрабандной одежде с рынка и редких поездках в Сан-Антонио [52] или Диснейленд. Совмещать всё более амбициозные желания с ограниченными возможностями становится трудно, особенно в условиях нарастающего кризиса, откуда не видно выхода. Мексиканский средний класс характеризуется глубокой культурной оторванностью. Есть желание отказаться от недавнего прошлого и в то же время – беспомощная попытка создать новое. Даже жилое пространство не организуется в соответствии с личными потребностями и вкусами, жилье покупается или арендуется, исходя из стандартного ассортимента, обставляется по образцу из рекламы, украшается в стиле мексиканских ковбоев чарро. Единственное, что действительно важно, оно не должно выглядеть как жилье бедняков. Отсюда диваны с имитацией бархата, цветной телевизор в центре, на виду вся бытовая техника и невероятные яркие картинки на стенах. Традиционной культуре, независимо от ее происхождения, здесь нет места. Она залегает глубоко внутри и всплывает лишь иногда, неожиданно, в каком-нибудь мелком элементе, который ставит под сомнение всю кажущуюся гармонию. Во всём сплошная имитация – имитация кофе, сахара, свиных шкварок чичаррон, радости, красоты, словом, имитация культуры и самой жизни. А где здесь индейское? Возможно, где-то на задворках патриотической риторики, в антураже фольклорного вечера, перед новым знакомым из Эль-Пасо. Лишенный корней средний класс танцует под чужую музыку: не хочет помнить и не умеет мечтать. Если Мексика глубинная – это одна страна, то вот это – Мексика поверхностная. Поверхностная во всём.

Культурный разрыв

Нация, состоящая более чем из 80 миллионов человек, расселенных в стране с географическим многообразием, общество, вовлеченное в проект капиталистического индустриального развития, который проникает в разные регионы, социальные слои и группы крайне неравномерно, – такое общество неизбежно является сложным и гетерогенным с культурной точки зрения. Но в случае Мексики эти неравенства и различия имеют более глубокую подоплеку, которая определяет культурную динамику и отличает ее от моделей, характерных для обществ с прочной культурной целостностью, внутри которой происходят вариации и могут формироваться субкультуры, но всё это существует в рамках единой культурной основы. Здесь же ситуация иная: в основе структуры и динамики мексиканского общества лежит противостояние двух цивилизаций – мезоамериканской индейской и западной христианской.

Невозможно понять культурные особенности населения Мексики в терминах спектра постепенных изменений, будто существует непрерывный переход без разрывов между самым отсталым и самым продвинутым, традиционным и современным, сельским и городским. Потому что то, что мы здесь называем продвинутым, современным и городским, не является авангардом собственного внутреннего развития, а выступает результатом навязывания со стороны западной цивилизации, навязыванием сверху. То же, что мы называем отсталым, традиционным и сельским, – это индейский субстрат мезоамериканской цивилизации, а не исходная точка для того самого продвинутого развития. Отношения между этими