Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

животе, рождения и крестины, договоры и перемирия, приданое и смерти. В письмах Антуанетты политика легко перетекала в семейные новости и обратно, одно было так же существенно, как и другое. Антуанетта писала, что у младшей сестры Марии лихорадка, у старой гувернантки новый ребенок, владения Лонгвилля управляются хорошо, король Франциск и император достигли соглашения, брат Марии готовится к свадьбе, все собрались вместе в Жуанвилле, чтобы отметить годовщину. «Это, правда, все новости на сегодня», – написала она однажды, когда нечего было говорить, но все равно бралась за перо и бумагу. Она любила писать своей дочери. Единственное, на что она пожаловалась, так это на то, что Мария плохой корреспондент, почти такой же плохой, как муж Антуанетты Клод[156].

В первые годы новой семейной жизни Марии Антуанетта много писала о Франсуа, «потому что я знаю, что для тебя нет ничего интереснее». Мария родила прекрасного ребенка, говорила она, мальчик так быстро растет, что его одежда уже «коротка на три дюйма». В три года Франсуа был болтушкой; в четыре стал зеницей ока дедушки. Нередко мальчик болел – несомненно, чаще, чем хотелось бы слышать Марии. Однако, когда он выздоравливал, мальчик хорошо ел и спал и рос «пухленьким и поэтому очень хорошеньким». При первой возможности Антуанетта пошлет портрет Франсуа. Однажды Антуанетта и Франсуа отправили Марии веревочку длиной в рост мальчика. Она сама могла увидеть, как сильно он вырос[157].

«Nostre petit filz» – так Антуанетта любила называть Франсуа: наш внучек, наш маленький мальчик. Достаточно скоро Франсуа начал отправлять собственные послания Марии. Слишком маленький, чтобы хорошо писать, он в основном диктовал. Его маленькие письма – настоящее чудо. Писавший, таинственный человек из домашних по имени Жан, был преданным слугой; слушая Франсуа, он не менял ни слова. Видно, что писавшая рука – опытная и твердая, это прекрасный почерк взрослого человека. Однако голос принадлежит мальчику.

Ему было о чем рассказать. Еда и игры, сон и молитвы, пони, цыплята, сад, тетушка и Маленький дядя. Были игры и однодневные путешествия. Были праздники и драки. Маленького мальчика во взрослом мире, звуки и ситуации иной раз ставили в тупик. «Desamoyre – я очень грущу о новобрачной, которая спит в спальне рядом с моей, – однажды рассказал он матери. – Она кричала hec hec, а ее муж мучил ее»[158].

Еще был дедушка. Дедушка замечательный. Дедушка брал Франсуа на пикники, и они собирали землянику. Дедушка ходил на рыбалку и давал ему рыбу (к сожалению, съели ее Жан и Жюстина). Дедушка прятался в шкафу, пока тетушка укладывала его в кровать. Дедушка брал его на соколиную охоту, и он поймал двух птиц. «Цапля кричала Qua! Qua! – писал он, – а сокол говорил «Отпусти меня!» Франсуа обожал своего дедушку. «Я держал его палец крепко-крепко, – объяснял он, – и не хотел отпускать, потому что я люблю его, и я его любимчик». Дедушка показал Франсуа, как охотиться, и он хотел рассказать и маме тоже. Соколы взлетают, говорил ей Франсуа, они ловят цапель и хищников, а он сам – «Я ехал на своей маленькой лошадке и кричал «Лети! Лети!»[159]

Мальчик едва сдерживался. Он увлеченно диктовал плохо связанные предложения, перескакивал с одного на другое, не всякий раз было понятно, что он хочет рассказать – разве что самому Франсуа и, может быть, его матери. Он рассказывал, как Маленький дядя иногда дразнит его и угрожает украсть его игрушки; что у него на руках были трещины и «болячки»; как бабушка давала ему вкусный черный хлеб на сон грядущий; что он целый день ел в саду вишни и кормил своих любимых кур. Он рассказывал ей, что легонько целовал тетушку Луизу «так, как обычно целовал вас, мадам королева». Он называл ее «мадам», «мадам королева», и лишь иногда просто «Maman». Он говорил, что скучает по ней. У него было много желаний. Он хотел, чтобы она прислала ему шотландского пони. Он хотел, чтобы она писала чаще. Он хотел маленького братика. Он хотел, чтобы она приехала во Францию повидаться с ним. Он говорил, что она может взять с собой короля Якова, его отчима. Этого он тоже хотел[160].

Писец Жан перечеркивал буквы «t» и ставил точки над буквами «i». Потом он передавал перо мальчику, но в пять лет Франсуа еще не научился правильно обращаться с пером. Он чиркал и пачкал, пока, наконец, не получалось нечто, что считалось подписью.

Умение хорошо писать требовало тренировки, умелой и ловкой руки. Стоило нажать слишком сильно – и появлялись кляксы или ломался кончик пера; слишком слабо – и начинались пропуски, а порой чернила и вовсе не попадали на бумагу. Быстро писали секретари и бабушки, новичкам это было не под силу. Им требовалось больше времени и внимания. Став достаточно большим, чтобы писать самостоятельно, Франсуа то и дело увиливал от этого занятия, хотя иной раз причина действительно была уважительной. «Мадам, – диктовал он в 1543 году, – пожалуйста, не посчитайте странным, что я не пишу сам, бабушка приказала мне не писать, потому что я еще слаб после лихорадки, которая у меня была три недели». «Все говорили, что от лихорадки я вырасту, – объяснял он, – и тогда смогу поехать в Шотландию в ваше распоряжение»[161].

За годы Франсуа отправил множество писем, написанных собственной рукой, и из дома, и от королевского двора, если получал шанс отправиться туда. Он был взволнован поездкой в Фонтенбло в 1546 году на крестины дочери короля Елизаветы. С места, где он стоял с бабушкой и дедушкой, Франсуа видел, как английский посол Томас Чейни поднимал младенца к крестильной купели. Однако мысли мальчика летели к его матери в Шотландию. Когда он нашел бумагу, перо и немного времени в эти праздничные дни, он сразу написал ей. «Уверяю вас, Мадам, я ужасно счастлив из-за этого мирного договора» с Англией, – говорил он, – потому что надеюсь, что он означает, что я смогу увидеть вас». «Новый портрет скоро будет готов, – писал он, – хотя по правде я на нем не очень похож. Художник немного добавил от себя». Мальчик, несомненно, менялся с каждым днем; когда Франсуа последний раз видел свою мать, ему было три года, а в тот день в Фонтенбло уже одиннадцать. «Почти мужчина»[162].

Мария хранила письма из родного дома. Они доставляли ей новости с континента и утешали в мрачные годы в Шотландии. В 1542 году, через четыре года после свадьбы с Яковом V, Мария похоронила еще двух младенцев. Оба мальчика необъяснимо умерли друг за другом в течение нескольких часов, хотя находились в милях друг от